Я вышел из тени мечети и посмотрел вверх. Из-за горного склона, низко, почти цепляя скалы, вылетел вертолет.

Это был Советский Ми-восьмой. Его брюхо было серым от пыли, лопасти рубили воздух с тяжелым, ритмичным гулом. Он шел прямо на кишлак.

Громила тихо, почти благоговейно, прошептал:

— Ни хрена ж себе…

Никто ему не ответил. Все просто смотрели в ярко-голубое небо, вылепляя на его фоне такой знакомый образ нашей винтокрылой машины.

Хехад стоял у пикапа и смотрел, как Грейвз мечется между деревьями. Солнце уже начало клониться к горам. Пахло бензином, потом и страхом.

Грейвз орал. Он орал уже несколько минут, и его голос, обычно спокойный и ленивый, теперь срывался на фальцет. Он кричал на Мансура, который съежился у колеса пикапа и не смел поднять глаз. Кричал на духов, которые потеряли людей при отступлении. Кричал на всех сразу.

— Шесть человек! — орал он. — Девять человек положили у дувалов, и вы даже не смогли закрепиться! А этот старый ишак Шир-хан просто взял и ушел! Просто взял своих людей и исчез! Сукин сын дезертировал!

Мансур что-то пролепетал в оправдание. Грейвз резко развернулся к нему, и Мансур осекся на полуслове.

— Заткнись, — бросил Грейвз. — Ты тоже хорош. Где твои люди? Почему они не пошли в атаку? Почему я должен гнать их, как стадо баранов?

Хехад слушал и молчал. Его лицо ничего не выражало. Только губы дергались — быстро, нервно. Он облизывал их и ждал. Он давно понял: Грейвз кто угодно — но не командир. Он истеричка в дорогой одежде. И сейчас, когда его план трещал по швам, это стало видно всем.

Хехад не испытывал злорадства. Он вообще мало что испытывал после того, как исчез Карим-Паша. Даже злиться ему теперь было не на кого.

К нему подбежал один из его людей. Запыханный, потный.

— Хехад-саиб, — проговорил он быстро. — К лагерю приближается всадник. Один. Едет со стороны дальних отрогов.

Хехад обернулся. Грейвз все еще орал на Мансура, и казалось, беспокоить его сейчас этой новостью было себе дороже.

— Кто такой? — спросил Хехад.

— Не знаю. Но он из наших. На нем пурпурный кушак людей Аджара-Аги.

Хехад задумался. Если старый Аджар, которого Карим-Паша оставил на базе следить за порядком, шлет посыльного, значит на то есть серьезная причина.

Хехаду стало тревожно.

Тем не менее, он кивнул и, не говоря ни слова, пошел прочь от пикапа. Двое его людей двинулись следом.

Всадника он встретил на краю лагеря, на дороге.

Тот уже спешился и держал коня под уздцы. Конь был в мыле, бока его тяжело вздымались. Всадник тоже выглядел уставшим. Пыль покрывала его одежду серым налетом, на лице застыла маска усталости и напряжения.

Хехад узнал его. Это был Садык, один из связных Карима-Паши. Молодой, но надежный. Паша использовал его для дальних поручений, когда нужно было передать что-то важное, да такое, что не хотелось бы доверять ни бумаге, ни радиостанции.

Садык, увидев Хехада, выпрямился.

— Хехад-саиб, — проговорил он. — Приветствую тебя. У меня донесение. Я должен передать его лично Кариму-Паше.

Хехад остановился в двух шагах от него. Его глаза, маленькие и темные, смотрели на Садыка не мигая.

— Говори мне.

Садык нахмурился. Принялся колебаться в нерешительности. Он переступил с ноги на ногу. Было видно, что ему неуютно.

— Это важно, — сказал он. — Аджар-Ага приказал доложить лично Кариму-Паше.

— Я передам ему сам, — уклончиво ответил Хехад. — Когда он будет не занят.

Садык сглотнул. Оглянулся, будто искал поддержки. Но вокруг были только деревья и двое людей Хехада, стоявших за его спиной. Он понимал, что выбора нет. Хехад был старше по статусу. И опаснее.

— Два дня назад на Тишаке видели группу советских солдат, — сказал Садык. — Они что-то искали в развалинах поста.

Хехад слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным. Только губы дернулись — быстро, почти незаметно. Он облизнул их.

— Сколько их было?

— Человек десять-двенадцать. Может, больше. Наблюдатель не смог подойти ближе.

Хехад молчал. Видит Аллах, появление новых Шурави в этих местах было очень плохим знаком. Да и что бы им здесь искать? Их базы стоят за перевалом. Если только…

Хехад нахмурился.

Он уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос. И в этот момент услышал звук.

Низкий, нарастающий гул. Он доносился откуда-то из-за гор, со стороны кишлака.

Хехад вскинул голову. Садык инстинктивно пригнулся. Люди Хехада замерли, вглядываясь в небо.

Звук нарастал. Тяжелый, ритмичный, он заполнял воздух и отдавался где-то в груди. Однако источник его нельзя было рассмотреть сквозь кроны деревьев.

Но Хехаду не нужно было рассматривать. Он узнал бы этот звук где угодно.

Это был вертолет. Советский вертолет. Редкий гость в этих горах в последний месяц.

Но самое главное — его появление тоже было плохим знаком. Очень плохим.

Где-то по ту сторону Пянджа, за пять дней до прихода Селихова и его людей в Дашти-Арча

Шер-Ага сидел за грубым деревянным столом и смотрел на свои руки.

Руки были свободны. Это удивляло его больше всего. Он провел в плену уже несколько недель, и за это время почти оправился от ран.

Его ни разу не били, не связывали, не морили голодом. Кормили дважды в день. Давали воду. Один раз даже принесли чай.

Он думал об этом и не мог найти объяснения.

Еще давно, еще до того, как он встретился с шурави, которого назвал Дагдаром, Шер-Ага слышал разные истории о советском плене.

Одни говорили — это ад. Людей избивают, содержат как животных, пытают. Другие, напротив, утверждали, что шурави слишком мягки, слишком боятся нарушить какие-то там правила, о которых им постоянно твердят их командиры. Третьи вообще ничего не говорили, потому что их не брали в плен — расстреливали на месте.

С ним не сделали ни того, ни другого, ни, тем более, третьего.

С ним обращались подчеркнуто корректно. Даже вежливо. Конвоиры не заговаривали, но и не оскорбляли. Еду приносили молча, забирали пустую посуду и уходили. Никто не задавал вопросов. Никто не угрожал.

Это настораживало.

Шурави вели себя так, будто им от него что-то нужно. Что-то, чего нельзя получить силой. И это что-то было важнее мести за убитых солдат, важнее страха, важнее ненависти. Шер-Ага не знал, что именно. Но он ждал. Он умел ждать.

Дверь открылась.

Шер-Ага поднял голову. На пороге стоял человек в советской полевой форме.

Сухощавый, подтянутый, с короткими черными волосами, в которых уже серебрилась проседь. Черты лица тонкие, строгие. Высокие скулы, прямой нос. Глаза темные, цепкие, но без враждебности. Под мышкой он держал толстую кожаную папку.

Он вошел, и дверь за ним закрылась. Конвоир остался снаружи. Шер-Ага отметил это про себя — офицер не боялся оставаться с пленным наедине. Это было либо глупостью, либо уверенностью.

Человек остановился у стола и произнес:

— Ас-саляму алейкум.

Голос у него был спокойный, в нем чувствовалась мягкая, но профессиональная уверенность. Произношение — почти без акцента. Шер-Ага чуть прищурился.

— Ва-алейкум ас-салям, — ответил он.

Офицер положил папку на стол и сел напротив. Движения у него были скупыми, точными. Он не суетился.

— Меня зовут майор Искандаров, — сказал он на дари. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Шер-Ага ничего не ответил. Он смотрел на Искандарова и думал: этот человек говорит на его языке почти как местный. Да и выглядит, как местный шах, если не считать советской формы.

Кроме того — он знает обычаи. Он поздоровался первым. Он не спрашивает, он говорит «хотел бы задать». Слишком вежливо для врага. Слишком спокойно.

Искандаров тем временем открыл папку. Достал несколько листов бумаги, исписанных мелким почерком, и две фотографии. Бумаги он отложил в сторону. Фотографии положил перед Шер-Агой.