— Понимаю…

— Но ты помог нам выжить. И я это ценю.

Стоун глупо улыбнулся. Потом вдруг посерьёзнел.

— Пойми. Я не прошу забыть. И не прошу простить. Просто хочу, чтобы ты знал: я благодарен. За всё.

Я смотрел на него. На его какое-то мятое, усталое лицо. На его глаза, в которых не было обычной иронии. Он говорил искренне. Может быть, впервые за всё время.

— Я не злюсь на тебя, Уильям, — сказал я. — По крайней мере сейчас.

Он выдохнул. Помедлил чуть-чуть. И вдруг протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая и твёрдая.

— Значит, больше не будешь связывать мне руки и бросать в грязные законы для чертовых коз? — рассмеялся он.

— Если только ты сам на это не напросишься, — улыбнулся я.

Стоун снова рассмеялся.

— Нет уж, товарищ. Уволь. Я больше…

В этот момент тишину разорвал залп.

Стреляли несколько стволов одновременно. Это были сухие, злые хлопки афганских «Ли-Энфилдов». Но самое главное — звучали они где-то в глубине кишлака. Стоун вздрогнул. Я напрягся.

— Что за чёрт? — выдохнул Стоун. — Что это было?

Я нахмурился и спросил:

— Где держат пленных?

— У лекаря…

— За мной.

Мы побежали. Переулки мелькали мимо.

Двор перед домом лекаря был залит закатным светом. У стены хлева лежали тела. Это были пленные духи. Их было четверо или пятеро.

Рядом стояли афганцы Джаведа с дымящимися винтовками. Лица у всех были спокойные, даже удовлетворённые.

Джавед смотрел на тела и молчал.

А рядом с ними, спиной ко мне, стоял, скрестив руки на груди, мой брат Саша.

Я остановился в нескольких шагах от афганцев и Саши. Стоун за моей спиной тоже замер. Я слышал его дыхание. Он ждал.

— Что ты делаешь, Саша? — спросил я.

Он обернулся. Лицо его было спокойным. И даже каменным.

— Ты что, не видишь? — бросил Саша раздраженно.

— Я не отдавал приказа расстреливать пленных.

Саша усмехнулся.

— Это не пленные. Это нелюди. Если ты не понял, братик, они собирались убить всех нас подчистую. Всех до единого.

Я смолчал, глядя на него. На его сжатые челюсти. На побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки на скрещенных на груди руках. Но самое главное — Саша считал, что поступил правильно.

— Пойдем, отойдем, — сказал я.

— Зачем?

— Надо поговорить.

— А что? — он вскинул голову. — Говори здесь! Чем ты недоволен? Или что, добреньким решил стать, когда не надо?

— Пойдем, отойдем, — повторил я. На этот раз жестче.

И тут вперед выступил Джавед. Он заговорил на дари. Голос его был злым и резким. Он смотрел прямо на меня. Стоун переводил, стараясь успевать за его словами:

— Он говорит, что эти люди убили сегодня многих в Дараи-Шифо. А значит, теперь они тоже должны заплатить собственной жизнью. В конце концов, они убили его брата.

Я повернулся к Джаведу. Посмотрел ему в глаза.

— Спроси, кто конкретно убил его брата, — сказал я Стоуну. — Может, вот этот человек? — я указал на труп у стены. — Или вот тот?

Стоун перевел. Джавед молчал. Его челюсть сжалась.

— Жестокость полезна в рукопашной рубке, — продолжал я. — Полезна, когда перед тобой вооруженный противник. Но жестокость ради жестокости бессмысленна. И делает тебя слабым.

Саша вдруг вздрогнул. Видимо, слово «слабым» задело его сильнее, чем я ожидал.

— Слабым⁈ — он шагнул вперед. — Если ничего не сделать, твои пленные завтра же вернутся в горы, а послезавтра будут убивать советских солдат!

— Как и мы завтра вернемся в армию и будем убивать их, если прикажут, — ответил я. — Это война.

— Ты не видел, что они делают с нашими солдатами! А я видел! — его голос сорвался. — Я видел, как душманы минировали раненых, чтобы убить тех, кто захочет им помочь! Я видел, как они делали из пленных ходячие мины! Я…

— Я знал проповедника, который отправлял афганских детей на войну, — перебил я. — Видел, как душманы привязывали заминированных и раненых советских солдат на баррикадах, пересекающих дороги, чтобы остановить наши колонны.

Саша замолчал. Я продолжал:

— Но видел и другое. Видел, как некоторые наши офицеры приказывали расстреливать мирных жителей без суда и следствия, считая их духами. Видел, как идиоты-командиры бомбардировали кишлаки вместе с людьми, чтобы выбить оттуда горстку душманов. Видел, как пытали пленных. Это война, Саша. Тут есть место и героизму, и самой грязной низости.

Я замолчал. Выдохнул и продолжил:

— Ты думаешь, на войне сложнее всего убить врага? Сложнее всего победить в бою или выжить?

Я покачал головой.

— Нет. Сложнее всего здесь остаться человеком. Сложнее всего отказаться от дел, за которые тебе будет стыдно всю оставшуюся жизнь.

Он смотрел на меня. Глаза его были красными. Может быть, они покраснели от усталости, а может быть, от чего-то еще.

— Я не хочу, чтобы тебе было стыдно, — сказал я тише. — Не желаю, чтобы мой младший брат до конца дней мучился совестью за то, что когда-то совершил. Хватит. Пусть хоть один из нас избежит этого.

Я замолчал. Почувствовал, как эмоции переполняют меня. Как что-то поднимается из груди и сжимает горло. Я знал, что они это видят. Все они. Стоун, Джавед, лекарь на ступенях. Знал, что сейчас я не в силах скрыть то, что обычно прятал глубоко и далеко. Но мне было уже все равно.

— Паш? — тихо прошептал Саша.

— Отойдем, — ответил я резче, чем нужно. И злее, чем хотел.

Он опустил голову. Затоптался на месте, как провинившийся школьник.

Я видел, что он растерян. Что он не ожидал от меня таких слов.

Таких эмоций.

Я перевел дыхание и обернулся к Стоуну. Джавед уже раздавал указания своим людям. Они оттаскивали тела, переговаривались вполголоса. Лекарь Абдул-Хаким стоял на ступенях дома, прикрыв рот руками. В его глазах застыл ужас.

— Защищай дом лекаря, — приказал я Стоуну. — Застрели любого, кто попытается подойти ближе пяти шагов. И пошли Абдул-Хакима за помощью. Пусть приведет кого-нибудь из наших.

— Понял, — кивнул Стоун серьезно.

Я повернулся к Саше.

— Пойдем. Нужно поговорить.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел в землю.

Я пошел прочь со двора, не оборачиваясь. Через несколько секунд услышал его шаги за спиной. Шаги тяжелые и неуверенные. Он шел за мной.

И это было уже что-то.

Я шел через кишлак, и Саша следовал за мной. Его шаги отдавались глухим хрустящим звуком за моей спиной.

Мы не разговаривали. Мне просто не хотелось с ним говорить. Ему, кажется, тоже.

Но поговорить было надо.

Переулки сменялись переулками, дувалы тянулись бесконечно, и каждый поворот казался одинаковым. Солнце уже почти село. Длинные тени от саклей сливались в сплошную темноту.

Я остановился у крайней сакли. Дальше начинался пустырь. Ветер гнал по нему пыль и мелкий мусор. Я опустился на большой плоский камень, врытый в землю у стены. Сел. Упер локти в колени.

Саша остановился в нескольких шагах. Он не смотрел на меня. Скрестил руки на груди и глядел куда-то в стену. Его лицо было надувшимся, как у обиженного ребенка. Он ждал. Я не спешил начинать.

— Я понимаю, — сказал я наконец. — Ты видел многое. И больше никогда не будешь прежним. Так часто случается, когда уходишь на войну.

Он не ответил. Я продолжил, немного повременив:

— Что было в плену? Что ты видел?

— Ничего, — буркнул он. — Плен как плен.

— Ты как не умел врать, так и не научился, — вздохнул я.

Он поджал губы. Я ждал. Тишина затягивалась. Ветер шуршал пылью на ближайшем перекрестке.

— Хочешь знать, что я видел? — проговорил он наконец.

— Да.

— Я насмотрелся на их нравы, — начал он тихо, но с каждым словом его голос становился громче. — На их порядки. Они бесчестны. Они прикрываются религией, но убивают друг друга без зазрения совести. Иногда по сиюминутной прихоти! Понимаешь? Они вероломны, Паша! И… И никому из них нельзя доверять.