— Город, — сказал он, когда роту поставили на постой в школе. — Бой — ноль. Баня — положена.

Он ушёл с Грачёвым и вернулся через два часа, сияющий.

— Нашёл! Городская, с кафелем. Котёл целый. Дрова есть. Сторож есть. Сторож согласен.

Через пятнадцать минут прибежал связной из батальона. Приказ: в шесть вечера — выступление.

Кабаков посмотрел на часы, которых у него не было, потом на Митьку.

— Сколько?

— Без двадцати пять.

Кабаков сел на ступеньку школы.

— Записывай, Синицын, — сказал он. — Баня — одна. Найдена. Не использована. Основание — наступление.

Синицын записал.

На марше от Лодзи Карасёв догнал роту на «виллисе». Не вылезая, протянул мне бумагу.

— Старший лейтенант. Приказ позавчерашний. Поздравляю.

— Спасибо.

— Звёздочки сам найдёшь. — Он помолчал. — На Познань идём. Город-крепость. Знаешь, что это значит?

— Знаю.

— Я так и думал, — сказал Карасёв и уехал.

Звёздочки нашёл Синицын. Пришивал их Митька, на остановке, в кузове трофейного грузовика. Пришивал старательно, высунув язык, и всё равно одна встала чуть криво.

— Как у Будько, — сказал я.

— Кто такой Будько?

— Старшина в госпитале. Тоже пришивал. Зубами.

— Я не зубами, — обиделся Митька. — Я иголкой.

Двадцать пятого января рота вышла к Познани с юга.

Город открылся с холма. Шпили, крыши, трубы. Над всем этим, на севере, на высоком холме, — цитадель. Длинная, плоская, тёмная, с валами. Вокруг города, кольцом, лежали форты. Отсюда их не было видно. Были видны только холмы правильной формы, слишком правильной для природы. Они стояли друг от друга на два-три километра, как часовые.

Даже если не брать в уравнение мои времена, крепости не шибко-то изменились со Средних веков — просто людей и оружия стало так много, что у нас есть возможность драться за каждый крестьянский домик в посаде.

Вечером собрали ротных в батальоне. Карасёв зачитал приказ.

Город — крепость, гарнизон большой, сдаваться не собирается. Брать будем штурмовыми группами. Каждой роте — сапёры, огнемётчики, орудие прямой наводки. Ротный — командир группы.

— Твоей — форт, — сказал мне Карасёв. — Тот, что напротив. Сначала — подходы, потом сам форт. Люди к тебе придут к утру.

Первыми пришли сапёры. Шестеро, с ящиками, со щупами и миноискателем. Старшим у них был сержант Ишханян — невысокий, лёгкий, лет двадцати пяти, с усиками и с мотком верёвки через плечо. Двигался он так, что хотелось смотреть: ни одного лишнего движения, как будто его тело заранее знало, куда поставить ногу.

— Откуда? — спросил я.

— Ереван, товарищ старший лейтенант. До войны — цирк. Передвижной. Номер на трапеции, под куполом.

— Тебе бы в десант — тоже, так сказать, под куполом выступления начинать.

Потом пришли огнемётчики. Двое, с ранцами за спиной, похожими на баллоны для газа. Молчаливые, пропахшие керосином.

Последней пришла пушка.

Сорокапятку притащили на руках трое артиллеристов. Командир расчёта был убит под Лодзью. С ним вместе пропал и прицел: осколок разбил его прямо на пушке. Без прицела сорокапятка годилась только на то, чтобы бить по окнам в упор, наводя через ствол.

Артиллеристы поставили пушку у сарая и сели вокруг неё курить.

Жумабаев подошёл к пушке.

Он обошёл её кругом. Потрогал щит. Покачал колесо. Заглянул в казённик. Потом посмотрел на пустое гнездо прицела.

Потом снял вещмешок, развязал и достал из него свёрток в промасленной тряпке. Развернул.

Это был прицел от сорокапятки. Тот, что он принёс с меловой горы под Изюмом полтора года назад, когда его расчёт выбило. Тот, что носил с тех пор в вещмешке. Через Донец, через Днепр, через шахты, через Вислу.

Жумабаев поставил прицел в гнездо. Подтянул винт. Прицел сел. Жумабаев прильнул к окуляру, повёл маховиком. Посмотрел на холм форта.

Артиллеристы перестали курить.

Жумабаев распрямился, посмотрел на меня.

— Пушку дали, — сказал он.

Больше он ничего не сказал. Он сел на станину, как садятся на своё.

Синицын записал: «Прицел — 1. Поступил в пушку. Основание — Изюм».

Ишханян весь день ходил вокруг рощи, откуда был виден форт. Лежал в снегу с биноклем. Вечером пришёл ко мне.

— Товарищ старший лейтенант. Там стена над рвом — метров восемь. Кирпич. Сверху земляной вал. Если ночью закинуть кошку на вал, по верёвке можно подняться за минуту. Я один поднимусь. Сброшу верёвку остальным. Верёвку сверху — и мы там.

— Никаких верёвок.

Ишханян не понял.

— Почему? Я на трапеции под куполом работал. Там двадцать метров. Без сетки.

— Никаких верёвок, сержант.

Объяснить я не мог. Верёвка — это было последнее, что я видел в той жизни. Конец, который лопнул у меня над головой, и что-то большое и чёрное, падающее сверху. Об этом нельзя было рассказать сапёру из Еревана.

— Ворота — зарядом, — сказал я. — Ров — по лестницам. Без верёвок.

— Есть без верёвок, — сказал Ишханян.

Он сказал это вежливо, и я видел, что он остался при своём.

План города Грачёв достал в разбитой почтовой конторе. Немецкий, подробный, с фортами, пронумерованными римскими цифрами. Мы разложили его на столе в доме лесника, придавили по углам гильзами от «пилы».

Грачёв переводил подписи. Я смотрел на форт.

Он лежал на плане правильной фигурой. Ров вокруг. Земляной вал. Под валом — казематы. Ворота с тыльной стороны, в горже, к городу. Перед воротами — мост через ров. Из рва торчат капониры: кирпичные выступы с амбразурами, бьющие вдоль рва.

Вокруг стола стояли взводные, Ишханян, старший огнемётчик, Жумабаев, Недоля, Бартош.

— Значит, так, — сказал я. — Пушка — на опушке, против капонира. Первый выстрел — по амбразуре. Огнемётчики — с подгруппой захвата. Сапёры — под ворота, заряд. Подгруппа захвата — отделение Недоли и второй взвод. Закрепления — первый взвод, Яценко. Резерв — третий. Со мной.

Шестопалов поднял руку, как в школе.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант. По наставлению, подгруппа закрепления должна выдвигаться сразу за подгруппой захвата и занимать захваченные помещения, не дожидаясь команды. Иначе противник контратакует в паузе.

Яценко повернул голову и посмотрел на меня. Харитонов, который стоял у двери, перестал дышать.

— Правильно, — сказал я. — Яценко, слышал? Не ждать команды.

— Слышал, — сказал Яценко.

Шестопалов сел довольный.

Мы раскладывали ещё час. Кто куда, кто за кем, кто где останавливается. Сколько секунд от взрыва заряда до броска. Где огнемётчик ждёт и куда бьёт. Как пушка переносит огонь, когда наши уже во рву. Какой сигнал — отбой, какой — помощь. Я говорил, а они записывали. Ишханян записывал на ладони химическим карандашом.

Это была моя работа. В прошлой жизни я писал её в методичках. Теперь она лежала на столе в доме лесника под Познанью — живая, со своими сапёрами, пушкой и огнемётами.

Фомичёв пришёл ко мне ночью, с коптилкой.

— Ружьё дайте. На час.

Я дал.

Он принёс его обратно через два часа. Положил на стол, рядом с картой.

Спицы курков стали длиннее. На каждую была надета латунная надставка — с насечкой, на винтике. Я взял обрез, натянул рукавицу. Положил палец на правую надставку. Курок взвёлся одним движением.

— Снимается, — сказал Фомичёв, прежде чем я спросил. — Винтик отвернул — и как было. Ничего не сверлил. Ничего не пилил.

— А это что?

Рядом с обрезом лежала латунная скоба. Узкая, изогнутая, с двумя пружинными гнёздами. В гнёзда вставлены два патрона, донышками в одну сторону, на том же расстоянии, что стволы.

— Двойник, — сказал Фомичёв. — Переломили, гильзы выбросили. Скобу — в стволы, разом. Оба патрона сели. Скобу — назад, в карман. Закрыли.

Я попробовал. Переломил. Вытряс гильзы. Вставил скобу. Патроны вошли оба. Выдернул скобу. Закрыл.

— Харитонов!

Харитонов спал на лавке у печки. Вскочил.