— У нас нет времени, — сказала Анна и побежала.

Коридор вывел их в небольшой зал, там было пусто, старые ящики, стеллажи с какими-то тряпками и огнетушители на стенах.

В углу зала висел пожарный щит, красный, старый, с железным топором, багром и ведром, под ним стоял деревянный ящик, вероятно, с песком. Зачем в подвале пожарный щит никто не спросил.

— Возьмём, — сказал Гвоздиков, подходя к щиту.

Он схватил топор и рванул на себя, топор сидел на металлических скобах крепко, видимо, давно никто не снимал его. Гвоздиков дёрнул сильнее, и часть щита с грохотом оторвалась от стены. Повертев топор в руках, направился дальше, а за ним, звеня и громыхая, волочилась часть пожарного щита.

Тонечка, подойдя, посмотрела на щит, или точнее, на то, что от него осталось, и сняла с него багор, повертев его в руках, примеряясь.

— А это моё, — сказала она и взяла его обеими руками.

Анна не стала ждать Гвоздиковых, посмотрев в коридор, который уходил вглубь, побежала вперёд. Голоса становились всё громче, и она чувствовала, что зал уже где-то рядом.

Бежала, не замечая, как ноги скользят по мокрому, и слышала голос Серебрякова, теперь она его узнала, властный, как у священника, читающего проповедь.

Коридор свернул налево, и там она увидела дверь, массивную из тёмного дерева, обитую железными полосами. Из-под двери пробивался свет, неровный, как от свечей, и запах был сильный, резкий, отчего к горлу подступила тошнота.

Анна подбежала к двери, толкнула её плечом, и она открылась, не заперто.

Анна перешагнула порог.

#

Константин

Я пришёл в себя от холода. Каменная плита под спиной была ледяной, и я понял, что лежу практически голый, если не считать тонкой белой рубашки до колен, смутно припомнил, как стало плохо в зале и его куда-то повели, потом понесли. Втолкнули в какую-то комнату без окон и в лицо кинули тряпку типа раздеться догола и одеть эту тряпку. Я было хотел возмутиться, за кого они меня вообще принимают, но всё было как в тумане, хотелось улыбаться и раздеться тоже хотелось. Всё дальше темнота. И вот теперь лежу, раскинув руки. Вокруг обстановка умиляла. Всё как в фильмах ужасов, чёрные свечи, запахи трав, кстати, что-то похожее я и пил час назад.

Или два. Или пять. Соображалось плохо.

В голове шумело, и тело казалось ватным. Я с трудом приподнял голову и увидел над собой каменный свод, покрытый странными символами. Вокруг алтаря толпились какие-то люди в чёрных рясах, и их голоса сливались в монотонный гул.

Блин, вштыряет не по-детски. Надо запомнить рецепт. Для отчёта, ну... Чтобы знать.

Глава 16

Вернувшись из Англии в 2000, Аркадий Ильич, выкупил поместье Серебряковых. И каково было его удивление, когда он в подвале под часовней нашёл зал с алтарём и книгу предка, в ней был ритуал продления жизни. Его прадед регулярно проводил его раз в год с 20 на 21 ноября, но вечную жизнь не получил. Расстреляла советская власть.

Аркадию очень хотелось опробовать ритуал немедленно, первый он провёл в 2001 году. Получилось плохо, девушка сбежала. Одному было сложно за всем уследить, ему нужны были помощники. Восстановив поместье, создал на его основе институт, как дань прошлому.

Жертвы. Он выбирал их по определённым признакам. По цвету волос и типу, славянскому типу, цвет глаз был не важен, главное белокожие и молодые. Путём разных попыток найти подходящую пришёл к выводу, что нужно искать тех, у кого нет близких.

Так, ему пришла в голову мысль создать благотворительные курсы при институте, для бедных, и отбирал туда в основном сирот, чтобы приезжали сами, и никто потом не искал пропавших.

Убедил попечителей, тех, кто был выше и имел власть, показав им ритуал, дал им попробовать, и они захотели ещё.

Так появились жрецы, те, кто помогал.

Он платил им влиянием и верой в бессмертие.

Двадцать лет. Каждый год. Одну.

Иногда он ошибался, и тело жертвы находили, или же объявлялись дальние родственники, которые искали пропавших, но он всегда решал проблемы, деньгами или через связи.

Девушки отдавали свою жизнь за то, чтобы Аркадий Ильич не старел и это работало. Ну, как работало, он сам в это искренне верил, а вера, как известно, половина успеха. Вторая половина — это хороший увлажняющий крем.

Подземный зал часовни не значился ни на одном плане здания.

Зал был вырублен в скале. Чёрные свечи по периметру. Алтарь из чёрного мрамора в центре. И пять фигур в чёрных мантиях с капюшонами, застывших в почтительном молчании.

Директор института, Аркадий Ильич Серебряков, стоял в ризнице, тесной подсобке за алтарём. Сюда практически не проникал свет.

Открыв шкаф, достал свою бордовую мантию, он главный у него бордовая у остальных чёрная, надел её поверх костюма.

Подойдя к зеркалу, он словно споткнулся.

Мантия была розовой даже не так, она была нежно-розовой. Золотая вышивка на этом фоне смотрелась не символом власти, а аппликацией из фольги, которую приклеили второпях, потому что воспитательница сказала: «Дети, у нас через десять минут утренник».

Серебряков смотрел на своё отражение.

— Это, — сказал он вслух, — не бордовый.

Дверь ризницы распахнулась, и внутрь влетел младший жрец, завхоз Пал Палыч.

— Всё готово! — отрапортовал Пал Палыч — Жертва на алтаре, братья в сборе…

Он замолчал и осмотрел мантию, на лицо Серебрякова он старался не смотреть… страшно.

— …ой.

— Ой, — повторил директор медленно, с расстановкой, тем самым тоном, которым обычно произносил: «Кто из вас, девочки, поджёг шторы в актовом зале».

— Я просто хотел помочь, — зачастил, Пал Палыч, заламывая руки. — Понимаете, кровь же не отстирывается. Ну, с прошлого раза. Я замочил, а потом думаю, что надо ж пятна вывести. Взял и отдал Тонечке в прачечную, и вот, она постирала…

— Это мантия, — перебил Серебряков, голос его был страшен.

— Зато пахнет лавандой! — с надеждой сказал Пал Палыч.

Серебряков закрыл глаза, вдох-выдох.

— Хорошо, — сказал он, открывая глаза. — Времени всё равно уже нет, а цвет мантии на ритуал не влияет.

Натянув капюшон, тоже розовый, разумеется, Серебряков вышел в зал.

Пять фигур в чёрных мантиях обернулись, тишина повисла такая, что стало слышно, как храпит жертва на алтаре.

Директор шёл к алтарю максимально медленно и величественно. Донеслось сдавленное покашливание, ещё одно, кто-то прыснул тихо, в кулак, но в этой тишине это прозвучало как выстрел.

Серебряков остановился и не оборачиваясь, спросил.

— Кто издал звук?

В ответ была тишина, потом один из жрецов спросил.

— Прошу прощения, не по ритуалу вопрос.

— Можно, — процедил директор.

— А это… — жрец замялся, — …новая традиция? Или, может, символика? Розовый — цвет крови и смерти? В некоторых культурах я читал…

— Это, — Серебряков развернулся, и полы мантии взметнулись розовым облаком, — бордовый.

— Ну конечно, — поспешно согласился жрец. — Я и говорю, игра теней.

Из-под капюшона соседа раздался звук, подозрительно похожий на сдавленный смех. Серебряков обвёл зал взглядом, способным заморозить воду в купели, и смех прекратился, но не исчез, смех просто спрятался, заселился в складки чёрных мантий, в переглядывания, подрагивающие плечи.

— Продолжаем, — отрезал Аркадий Ильич и пошёл дальше.

#

В зале горели свечи, специальные чёрного цвета, сделанные по рецепту из ритуальной книги. Воняли они знатно, но что не сделаешь для продления жизни.

Аркадий Ильич, облачённый в бордовую, то есть теперь уже розовую, мантию, стоял рядом с алтарём и ждал, пока жрецы сделают последние приготовления. Жертва была на алтаре.

—Высокая, стройная блондинка, но как-то странно, на руках такой рельеф бицепсов, наверное, в зале занималась. Хотела быть подтянутой, зря. Лучше б пожила для себя — подумал Аркадий Ильич, рассматривая Катю на алтаре.

Давно перестал жалеть жертв, это просто как лекарство, он принимал его по расписанию, раз в год.