Блёстка, заметив нового гостя, тут же сорвалась с места. Облетела Фёдора трижды за пару секунд, создав вокруг него маленькое синее кольцо.

— Слышь, ты чё за стрекоза такая? — пробурчал енот, пытаясь поймать птицу лапой. — Улетай, пока я тебя в сахарницу не поймал!

— Пых, иди сюда, — позвал я.

Хомяк, мысленно ворча что-то про «эксплуатацию трудовых ресурсов», перевалился в комнату. Я поставил перед ним тарелку с драниками.

— Давай, жги. Только аккуратно, не преврати мой ужин в уголь.

Пых посмотрел на меня с глубочайшим неодобрением, но, видимо, почувствовав запах картошки, решил, что работа будет оплачена. Глубоко вдохнул и выдохнул струйку горячего воздуха. По комнате поплыл божественный аромат жареного лука и золотистой корочки.

— Опа… — выдохнул Фёдор, сглатывая слюну. — Вот это я понимаю, сервис. Пятизвёздочный ресторан, в натуре.

Зверьё дружно начало строить голодные глаза. Стало ясно, что перекусить и не накормить всю ораву не получится. Фурии достался приличный кусок сырой говядины — она приняла его с коротким, властным рыком. Марусе достался кусочек банана и долька яблока.

Рябе я насыпал отборного зерна в чашку — не потому, что просила, а за безупречную работу по охране гнезда. Курица спустилась с жердины, поклевала с достоинством и больше на енота не смотрела вовсе. Белочке достался кусок морковки, который она жевала, стоя ко мне вплотную и упираясь лбом мне в колено.

Коше достался кусок рыбы — мантикор утащил его в угол между стеной и диваном, где съел, придерживая лапой и шумно урча. Лис получил пару перепелиных яиц и сожрал их в два укуса, виляя хвостом.

Для себя и Фёдора я разложил горячие драники по тарелкам. Достал из запасов жирную сметану, свежий укроп и несколько малосольных огурцов.

— Налетай, полосатый. — Я поставил тарелку перед ним.

Енот осторожно пододвинулся к краю стола. Потянул носом пар, поднимающийся от еды. Почти благоговейно подцепил пальчиками горячий, хрустящий драник. Макнул его в сметану, откусил половину и замер.

Взгляд карих глаз вдруг потерял всю блатную наглость и стал каким-то… растерянным.

— Дэн… — тихо произнёс Фёдор. Он посмотрел на надкушенный драник. — Это ж… горячее. И со сметаной. Я ж столько лет по помойкам да по чужим кухням втихаря шкерился. Сухомятка, огрызки… А тут — как дома. За столом.

Я молча пододвинул к нему тарелку с огурцами. Слишком хорошо знаю этот взгляд. Так смотрят люди, которые долго сидели в камере, а потом впервые вышли на улицу и вдохнули морозный воздух. Экзотический зверь А-ранга сейчас был просто голодным, уставшим бродягой, который наконец-то нашёл безопасное место.

— Жуй, Федя. У нас тут кормят нормально.

И тут я вспомнил про одну важную деталь.

— Чуть не забыл, — сказал я. — Попугая придётся выпустить. Постарайся особо не конфликтовать.

Енот пробурчал что-то с набитым ртом, а я щёлкнул пальцами. Белая вспышка осветила подсобку, и на спинке стула материализовался Архимед. Какаду выглядел взъерошенным и крайне возмущённым.

— Птичка подаст жалобу! — заорал он с ходу, хлопая крыльями. — Беспредел! Изолятор! Свободу попугаям! Дэнька — тиран!

— Тихо, борец за права, — я достал крупный грецкий орех и протянул птице. — Держи компенсацию за моральный ущерб и не ори. Люди едят.

Архимед мгновенно замолчал, ловко выхватил орех клювом, переложил в когтистую лапу и подозрительно покосился на енота. Фёдор, уплетая уже третий драник, подмигнул птице.

— Дэнька жадный! Всё сам съест! — констатировал попугай, вскрывая скорлупу.

— Во-во, пернатый, и не говори, — с набитым ртом согласился Фёдор. — Хозяин у тебя строгий, но справедливый. Ты это, извиняй за кипиш. Я ж не со зла, а по привычке.

— Птичка прощает! — важно кивнул какаду. — Но орехи прячет!

Постепенно вокруг нас собралась вся стая. Коша, умывшись после еды, запрыгнул мне на колени, свернулся клубком и затарахтел, излучая тепло, как маленькая рыжая печка. Лис протиснулся под левую руку, положил острую мордочку мне на бедро и прикрыл глаза.

Маруся уселась на табурет и взяла чайную ложку. Зачерпнула сметаны и принялась её интеллигентно слизывать, поглядывая на Фёдора с лёгким осуждением за его чавканье и устроенный ранее беспредел. Когда Фёдор вылизал тарелку до блеска, я убрал посуду и сел напротив.

— Теперь поговорим.

— Начальник, ну дай переварить.

— Поговорим, — повторил я. — Федя, я тебя впустил и накормил. Не кинул в стазис, хотя ты мне за десять минут разнёс склад и напугал лошадь. Так что сейчас ты отвечаешь на вопросы, и мы оба делаем вид, что это добровольно.

Енот помолчал, почесал за ухом.

— Жёсткий ты, — сказал он. — Прям по методичке. Ты точно не кумовской?

— Я точно хозяин зоомагазина. А ты точно не обычный енот и не вздумай отпираться. Сам признаешь или мне озвучить?

Полоскун почесал бок.

— Ну это… ты верно всё сказал. Не всегда у меня хвост был. Человеком я раньше был. Домушником, форточником, если по специальности. В Люберцах промышлял. Я ж, начальник, сразу говорю: стволов не носил. Принципиально. Ни разу никому пальца не сломал — вот это моё, этим я горжусь. Я на наглости работал. Мог в подъезде стоять, дожидаться, а мимо меня хозяева идут — и ничё. Потому что, если ты стоишь спокойно, ты свой.

— Сколько ходок?

— Три, — не моргнув, сказал Фёдор.

— И что случилось? — спросил я.

Фёдор не ответил сразу. Чуть склонил голову набок, прищурив глаза и внимательно изучая моё лицо, словно искал в нём скрытую угрозу. Задумчиво поднял лапку и поскрёб край чёрной маски на мордочке.

— Труба случилась, — сказал он просто. — Водосточная. Уходил я с восьмого этажа. По ней уже и раньше лазал. А тут крепление из стены вырвалось. Старое, ржавое. — Он повёл лапой. — И всё. Я, Денис, даже не испугался толком. Просто подумал: «надо же, как глупо».

— Пр-р-рофессионал! — вставил Архимед. — Специалист! Птичка сочувствует!

— Птичка издевается, я слышу, — огрызнулся енот.

— А очнулся где? — продолжил я.

— В контейнере, — сказал Фёдор. — Мусорном. Балашиха, задворки. Двенадцать лет назад. Открываю глаза, лежу в рыбьих головах, лапками шевелю. И знаешь, что я первым делом подумал?

— Что?

— Зашквар, — вздохнул он и откусил огурец. — Енот-полоскун, блин. У кого-то наверху чувство юмора то ещё. Я ж форточник! Я двадцать лет по этим трубам лазил! И меня, значит… в это? С мордой в маске⁈ Чтоб я, значит, с концами в масть⁈

— Наверняка Система тебя переселила. — Я задумчиво потёр подбородок.

— Чё?

— Ничего. Одна знакомая так шутит.

Идиллию нарушил цокот когтей. В подсобку ураганом ворвался Зефир. Далматинец вилял хвостом так сильно, что его заносило на поворотах. Он подлетел к столу, выпросил у меня кусочек курицы, мгновенно его проглотил, крутнулся на месте и рухнул прямо мне на кроссовок. Уснул щенок ещё до того, как его пятнистая голова коснулась пола.

Я сидел в полутёмной подсобке, слушал тарахтение мантикора, чистосердечное енота-домушника и хруст попугая. Моё мана-ядро было почти пустым, тело ныло от усталости. Но прямо сейчас, в эту самую минуту, всё было абсолютно правильно.

Шершавый, как мелкая наждачка, язык уверенно проехался по моей щеке. Я поморщился, попытался отвернуться, но язык настойчиво переместился на нос. Прямо над ухом тарахтел крошечный, но невероятно старательный моторчик.

Открыв один глаз, я увидел перед собой два огромных, светящихся зелёным фонаря. Черныш решил, что семь утра — идеальное время для сеанса интенсивного груминга.

— Ладно, ладно, проснулся, — прохрипел я и почесал котёнка за ушком.

Сел на диване, потирая затёкшую шею, и обвёл взглядом подсобку… Потёр глаза. Нет, галлюцинация не исчезала.

Я ожидал увидеть здесь последствия «енотского апокалипсиса»: рассыпанный наполнитель, раздавленные коробки, следы от лап и, возможно, несколько дыр в обшивке дивана. Но вместо этого я увидел… стерильность.