— Ваше, Пётр Кузьмич. Прочие подождут.

— А ловко я про книги-то, а? — Барон сам расстегнул ворот рубахи, не дожидаясь просьбы. — Софья-то Павловна как обрадовалась! Я, брат, старый солдат. Ни одной подводы в полк вслепую не принимал, всякую по описи. А тут дочь!

— Ловко, Пётр Кузьмич, — согласился я и спрятал улыбку, наклонившись с трубкой к его груди.

Сердце его я слушал долго. Шестьдесят четыре удара, тоны глуховатые, но ровные, и лишних шагов я нынче не насчитал. Потом я надавил пальцем ему на голень над щиколоткой, и под пальцем осталась ямка, неглубокая, и расправлялась нехотя. Ветчину со Святой барон, по всему судя, доедал до сих пор.

Дверь отворилась, и вошла Дарья Гавриловна со свечой в руке.

— Михайло Алексеевич, — сказала она, не садясь. — Спугнёте вы мне жениха своими книгами. Я уж всем тётушкам написала.

— Хорошего жениха книги не спугнут, Дарья Гавриловна.

Баронесса смотрела на меня поверх свечи, и глаз я не отвёл.

— Вы, голубчик, ничего зря не спрашиваете, — проговорила она наконец.

— Ничего.

— Тогда я подожду.

— Дарья Гавриловна, пришлите мне Настасью Петровну, если она не спит. И бумагу потолще, и линейку.

— Не спит. — Баронесса усмехнулась одними губами. — В этом доме, голубчик, нынче никто не спит.

Настя пришла через пять минут с бумагой и линейкой и молча села к столу. Коробку красок она захватила сама, никто её об этом не просил.

— Начертите мне сетку, Настасья Петровна, — попросил я. — Слева направо вечера, на месяц вперёд. Снизу вверх — удары пульса, от сорока до ста, через каждые десять ударов — черта. А на шестидесяти одну черту красную.

Она придвинула свечу и провела по линейке первую линию, да так чисто, что барон рядом со мной хмыкнул.

— Это что ж будет?

— Карта, Пётр Кузьмич. Карта вашего сердца. — Я сел напротив него. — Всякий вечер я считаю вам пульс и ставлю точку против числа. Точки соединяем. Покуда линия идёт над красной чертой, всё хорошо. Пошла вниз, к красной — значит, капли копятся в крови и их надо убавить. Легла ниже — капель не давать вовсе и слать за мной, хоть ночью. И ещё две приметы. Ежели свеча вам покажется в жёлтом венце или замутит ни с того ни с сего, тоже за мной.

— Опять крепость? — проворчал барон. — Караул? Ты мне, Михайло, и год назад замок сватал.

— Сватал, Пётр Кузьмич. Вы отказали сперва, но потом всё равно поставили. А вскоре шкаф ломали долотом.

Старик замолчал, и щека у него дёрнулась. Капитона он не забыл, и того, как его самого рвало над тазом, тоже. Дарья Гавриловна держала тогда этот таз и ни разу не отвернулась.

Настя тем временем открыла коробку и повела красную черту киноварью, той самой, которой раскрашивала жилы на моих таблицах.

— Постой-постой, — сказал барон совсем другим голосом и подался к столу. — Это ж диспозиция! Вот рубеж, вот линия. Ниже красной, стало быть, не отходить?

— Не отходить, Пётр Кузьмич.

— Сам буду ставить, — объявил он. — Тебе, Михайло, веры нет. Ты мне пульс занизишь, чтоб капли урезать.

Говорил он это несерьёзно. Просто сам хотел разобраться.

— Ставьте сами. Только считать буду я. — Я достал из шкафа склянку с наперстянкой. — И вот ещё что. Склянку я отныне держу у себя и капаю сам. Нет меня — капает Настасья Петровна по этой карте, и больше никто в доме к ней не прикасается.

— Я? — подняла голову Настя.

— Вы. У вас рука верная.

Барон пошёл проводить Дарью Гавриловну до спальни, ворча на ходу, что в собственном доме его сажают под караул, и тогда Настя посмотрела на меня.

— Это для папеньки, — сказала она тихо. — Или против кого-то?

— Для папеньки. А против кого — линия сама покажет, если понадобится.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

В моём веке такой лист висит у каждой больничной кровати. Здесь пульс пишут числом, в строчку. А линия показывает беду с одного взгляда. И ежели кто-нибудь снова подменит барону капли, она покажет это на второй вечер, задолго до того, как старик упадёт.

Первую точку барон поставил сам против шестидесяти четырёх и нажал пером так, что прорвал бумагу. А я подумал, что через неделю такой лист должен висеть у каждой койки в Мариинской.

Егорыч, отставной унтер барона и лучший мой соглядатай, ждал меня утром во дворе, у сарая. Сидел он на колоде так прямо, что я сразу понял, что рапорт у него готов.

— Первое, барин. «Тулуп» ваш вчерась в кабаке у Сенной с пропойцей сидел. Целковый ему дал, я видал. Ну, вы поняли, о ком я говорю? «Тулуп» — тот мужчина, что следил за вами столь внимательно.

— Знаю. А пропойца ночует у Ртищева.

Старик одобрительно кивнул и продолжал.

— Второе. Вечером «тулуп» у больницы крутился, у заднего крыльца. А как со двора закрытая карета ушла, он бегом. И побежал не на Гороховую, барин. Не к аптеке.

— А куда?

— На Сергиевскую. В тот дом. Там окна до света горели, во всём этаже. А в четвёртом часу подкатила карета, и вылез из неё господин с ящиком. По всему видать, лекарь.

Я постоял над ним, складывая. Вчера за обедом Софья Павловна, надо думать, рассказала брату про книги, радостно. А к ночи «тулуп» принёс весть, что человек его пойман и купец увезён неведомо куда. Две такие вести за один вечер больному сердцу впору. Что там случилось ночью, мне было неведомо. Но в доме на Сергиевской звали лекаря, и этого мне пока хватало.

— Молодец, Егорыч.

— Знаю, барин, — ответил старик и поднялся с колоды.

За завтраком Дарья Гавриловна распечатала письмо, которое чужой лакей принёс спозаранку, и лицо у неё вытянулось на первой же строке.

— От Софьи Павловны, — сказала она и стала читать вслух.

«…Лёвушке ночью сделалось худо с сердцем, лежит, никого к себе не пускает, и Кирюша от него не отходит. О сговоре покорнейше просим не гневаться и отложить его до Лёвушкиного выздоровления. Книги же Лёвушка, как встанет, покажет непременно…»

— Хворь не выбирают, — сказал барон и потянулся за хлебом. — Подождём, Дарья Гавриловна. Не на пожар.

— Я тётушкам написала, — вздохнула баронесса.

— Напишете ещё раз. Им в радость, им писать не о чем.

Митя перевёл глаза с матери на отца.

— А сговор — это когда пирог дают?

— Когда книги читают, — поправил его Николенька, который, как всегда, слушал внимательнее всех.

Настя не поднимала глаз от чашки, покуда не допила.

Отказывать сегодня никому не пришлось. Сговор отложился с их стороны, тихо и прилично. Я доедал хлеб и ждал. Отсрочку Вышеславцев получил, но проблему книг она не решала.

Ход пришёл через четверть часа.

— Барин, — доложил Гришка, появившись в дверях столовой. — К вам господин Ладомирский. В передней стоит, раздеваться не желает.

Барон отложил хлеб, а я встал и вышел в переднюю.

Ладомирский стоял у самой двери в том же сюртуке, что и вчера, и я сразу увидел, что сюртук этот он с вечера не снимал. Под глазами у него легла синева, и щёки темнели вчерашней щетиной. Маски на нём не было никакой, ни робкой, ни холодной.

— Господин Салтыков. — Голос у него сел. — Дядюшка велел отдать вам. В собственные руки.

Он протянул мне сложенный лист, запечатанный наспех, и оттиск на сургуче вышел кривой.

— Что с ним?

— С ночи худо. Лекарь был, пустил кровь, стало хуже. Он велел звать вас. Только вас.

Я сломал сургуч.

На листе стояло одно слово, выведенное крупно и неровно, рукой, которая с трудом держала перо.

«Наперстянка».

Недавно этой травой едва не убили барона Бутурлина. По приказу человека, который нынче прислал мне это слово.

Да как это возможно? Не мог же он сам себя отравить.

Либо это ловушка, либо…

Либо и моих друзей, и моих врагов травит кто-то другой.

Лист я сложил вдвое и сунул за обшлаг. Ладомирский проводил его глазами.

Лечить человека, по чьему слову травили барона, я не собирался. Но и дать ему умереть от наперстянки не мог, и дело тут было не в одной клятве, которую я давал в другом веке. Умри он сейчас, всё, что он построил, досталось бы вот этому молодому человеку в несвежем сюртуке, и об этом мне ещё в пятницу сказал Тарусов.