Девятая подпись стояла последней и была мне незнакома.

Год с лишним назад меня звали посмотреть, как надо мною посмеются, и посмеялись, и записали, что оснований менять порядок нет.

Нынче меня звали не смеяться.

За столом сидели те же люди, только теперь за мной стояли двор, школа, отделение больницы, двадцать один лист представлений, книга, имя и государыня, которая меня читает. И вот теперь я им мешал по-настоящему.

Случай для них выходил идеальный, и я это понимал. Лекарь, не имеющий учёного звания, самовольно, в частной мастерской, вскрыл голову здоровому с виду человеку. Тут и придумывать ничего не надо.

Я сложил обе бумаги и убрал их в ту самую папку, где лежал письменный отказ по моим носильщикам.

Папка становилась толще.

За спиной скрипнула дверь.

— Барин.

Мой ученик Терентий стоял на пороге, комкая шапку, и вид у него был такой, какого я у него не видел ни разу.

— Что тебе?

— Я, барин, весь день гляжу. — Он не поднимал глаз. — У вас беда.

— С чего ты взял?

— А я людей читаю, — сказал Терентий. — Вы спите по два часа. Бумаги вон эти читаете по три раза. И на дворе нынче про вас такое говорят, что я двоих уже осадил.

Он помолчал и поднял на меня глаза.

— Дозвольте помочь.

Я едва не рассмеялся. Мужик из Вильны, неграмотный, в учениках, предлагает помощь в деле, где против меня подписались девять лекарей и целая академия.

А потом я вспомнил кое-что.

Я вспомнил, как он взял закрутку в первый день, не дожидаясь показа. Как подошёл к лежачему с той стороны, с какой надо. Как молча подвинул мне скатанное полотно под пятку, потому что иначе нога лежала неверно.

И как вчера, всю ночь, он оказывался рядом со свечой прежде, чем я успевал попросить.

Так делает не тот, кто три недели носит у меня вёдра. Так делает человек, много лет простоявший у стола.

— Терентий, — решился спросить я. — Ты кем был до Вильны?

Терентий долго молчал.

Он стоял, мял шапку, и я уже подумал, что ответа не будет вовсе.

— Лекарем, барин, — сказал он наконец. — Я был лекарем.

Я ждал чего угодно. Цирюльника, костоправа, полкового фельдшера, бабку-повитуху в родне. Но не этого.

— Каким лекарем?

— Барским. — Терентий поднял на меня глаза, и в них была не гордость, а усталость. — У нас в имении, под Витебском, был при барине свой лекарь. Иноземец, из шведов, старый уже. Барин его когда-то с оказией выписал и держал при доме. А у лекаря того ни семьи, ни учеников. Вот он меня, мальчонку, к себе и взял.

— Сколько тебе было?

— Одиннадцать. — Он помолчал. — Десять лет я при нём был. Он меня понемногу учил грамоте, латыни и всему прочему. А как помер, я при доме и остался. Лекарем.

— На всё имение? — уточнил я.

— На всё имение и на всю округу, барин. Тысячи полторы душ. Я и роды принимал, и кости складывал, и резал, когда деваться некуда. Пятнадцать лет так.

Я сел на лавку, потому что стоять уже не мог.

Теперь ясно, в чём дело.

В моём веке таких зовут самородками и пишут о них статьи. А тут это называется иначе и никак не называется вовсе, потому что для закона такого человека не существует.

Крепостной лекарь — вот как это зовётся. Помещик берёт смышлёного мальчишку, отдаёт в ученье своему домашнему лекарю, и через десять лет у него в имении есть человек, который умеет резать, вправлять и принимать. Он лечит полторы тысячи душ, а иной раз и соседских помещиков, если у тех своего нет. И при этом у него нет ни звания, ни права, ни бумаги. Он вещь, которая умеет лечить.

— А после? — спросил я.

— А после барин помер. — Терентий пожал плечами. — Наследников трое, все из Петербурга приехали, имение делить. Меня сперва хотели продать соседу, тот давал хорошие деньги, я ведь при деле. А после посчитали и решили иначе. Рекрутский набор как раз шёл, и они меня в зачёт отдали.

— В рекруты.

— В рекруты, барин. Мастеровой человек в зачёт хорошо идёт, за меня им двоих простили.

Он сказал это ровно, и злобы в голосе у него не было, и оттого мне сделалось совсем скверно.

— Дальше?

— Дальше полк. Три года в строю, после в лазарет определили, там приметили, что я умею. Потом Вильна, потом господин Голиков меня к вам отписал.

— А отчего ты мне не сказал? Три недели молчал.

Терентий поглядел на меня, и во взгляде этом было снисхождение, какое бывает у мужика к барину, когда барин спрашивает очевидное.

— А что сказать-то, барин? Что я, крепостной, пятнадцать лет людей резал без всякого дозволения? — Он усмехнулся. — У нас знание без бумаги, оно ведь не заслуга. Оно вина. Скажешь, что умеешь, а тебя спросят, по какому такому праву. И хорошо, если просто высекут.

Я молчал, потому что возразить было нечего.

— Дозвольте мне теперь сказать, зачем пришёл, — продолжал Терентий. — Я, барин, не жалиться пришёл. Я помочь пришёл и помочь могу трояко.

— Говори.

— Первое. — Он загнул палец, и я невольно отметил, что перенял он это у меня. — Я эту вашу работу с головой уже видел. Своими глазами.

Я выпрямился.

— Где?

— В полку однажды. Солдату при осадных работах бревном по башке съездило, кость вдавило внутрь, вот тут. — Терентий ткнул себя над ухом. — А лекарь наш полковой её вскрыл и осколки вынул. И солдат жил после того. Недолго, правда, с полгода, и с придурью, а жил.

— Кто вскрывал?

— А вот это, барин, и есть самое главное. — Терентий полез за пазуху и достал сложенный лист, который я узнал сразу, потому что сам его туда клал, оставив на столе. Бумагу из Военно-сухопутного госпиталя. — Я, барин, грамоте плохо учен, а фамилии читаю. Вы этот лист третий день на столе держите. Я и поглядел.

Он развернул бумагу и повёл пальцем по подписям.

— Вот эта. Третья сверху.

Я поглядел, куда он указывал, и мне сделалось весело.

— Он?

— Он самый, барин. Он тогда штаб-лекарем при нашей дивизии состоял, а после, сказывали, в Петербург перевёлся. Я его лицо до сих пор помню, он мне тогда ещё велел таз держать.

Вот это был подарок.

Человек, который нынче требует от меня объяснений за вскрытие черепа, сам вскрывал череп шесть лет назад. При переломе, положим, и по всем правилам, и никто ему за это слова не сказал.

Значит, спор наш не о том, можно ли сверлить голову. Спор о том, можно ли сверлить её по одним признакам, не видя пролома. А это уже совсем другой разговор, и вести его придётся на моём поле.

— Второе, — сказал Терентий. — Вас нынче судить станут, и я знаю, как оно бывает. Барина моего судили.

— За что?

— За мужика. — Терентий опустил глаза. — Барин мой был человек хороший, только горячий. Мужика на конюшне запороли до смерти, а барин при том присутствовал. Соседи донесли, дело завели. Я тогда при нём был и всё видел от начала до конца.

— И чем кончилось?

— Оправдали. — Он поднял голову. — И вот что я вам скажу, барин, я это на всю жизнь запомнил. Стряпчий его первым делом сказал: молчите про совесть. Как заговорите про совесть, так вы и проиграли. Говорите только про то, что записано, и про то, при ком было.

Я поглядел на этого человека с новым интересом.

— Дельный был стряпчий.

— Дельный. — Терентий кивнул. — А третье, барин, вот. Я пойду с вами и встану, где скажете. Свидетелем, ежели надо. Только знайте наперёд, что слово моё не стоит ничего, я человек податного сословия и в рекруты сдан, меня и слушать не станут.

— А ты всё равно пойдёшь.

— Пойду.

Я встал и подошёл к нему.

— Терентий. Слушай меня внимательно, повторять не стану. — Я говорил медленно. — Я тебя из учеников перевожу. С нынешнего дня ты у меня не ученик. Ты при мне второй, вместе с Плетнёвым. Жалованье положу лекарское, сколько смогу.

Он моргнул.

— Барин, да куда мне…

— Молчи. — Я поднял ладонь. — Ты пятнадцать лет резал без бумаги. Бумагу я тебе достану, не нынче, так через год, и это будет моя забота. А покуда ты станешь работать при мне и учить моих мужиков, потому что ты умеешь то, чего они не умеют, и уже давно.