Решение принято. Пора отдавать приказы.

— Терентий! Воду на огонь, всю, какая есть. Известь из ящика, оба ведра. Ты, — я обернулся к подмастерью, — бегом за Плетнёвым в Мариинскую, скажи, я велел ехать сюда немедля и взять мой ящик. Второго пошли к Робеку и к Мейеру.

— Ваше благородие, а что…

— Бегом.

Мальчишку вынесло из каморки, как ветром.

Терентий не спросил ничего. Он повернулся и пошёл к печи, и по тому, как он пошёл, я понял, что воду он поставит правильно и извести отмерит верно, а спрашивать станет после, если вообще станет.

Я остался над Шамшевым один и позволил себе десять секунд.

Десять секунд на то, чтобы всё это признать.

Он не стар и не молод. Крови под черепом набралось столько, что зрачок уже не отзывается на свет. Я собираюсь вскрыть голову человеку, у которого череп цел, в мастерской, при дневном свете, чужим инструментом, с помощниками, которых сам же и выучил наполовину. И если он умрёт, то у меня под руками, и это увидят все.

Десять секунд прошли.

Я оглядел его бороду и руки со сбитыми костяшками, лежащие поверх тулупа, и внутри у меня всё встало на место.

Потерять пациента в этом веке я могу. Да. Тут такое — не редкость. Но только не Шамшева. Кого угодно, только не его.

Он стал человеком, благодаря которому я стал работать ещё быстрее и активнее. Мы всегда были в хороших отношениях, даже когда были конкурентами.

А конкуренты-друзья — это очень большая редкость. Сейчас же Шамшев работает вместе со мной. И сделал ещё столько всего…

Он резал лубки, которые я потом заменил камнем, и не обиделся. Он собрал мне ящики, с которыми я прошёл войну, и ворчал, что я их верну тупыми.

Шамшев помог мне во многом. А теперь…

Теперь он лежит и умирает, потому что поехал за парусиной для моих носилок.

Дальше я взялся за дело быстро.

Первое, что я сделал, было не медицинское.

Я вытащил из сумки бумагу, обмакнул перо в чернильницу Шамшева и стал писать, стоя, положив лист на верстак.

«Февраля двадцать третьего дня, в мастерской мастера Порфирия Данилова Шамшева, мною, лекарем Мариинской больницы Михайлом Салтыковым, осмотрен означенный Шамшев, коий вчерашнего дня упал и ударился головою о накат, после чего был в полной памяти до вечера».

Дальше я выписал признаки, все, по порядку, как выписал бы в скорбный лист.

Что при мне лежит в беспамятстве и на оклик не отзывается. Что правый зрачок расширен и на свет не отвечает, левый же отвечает. Что левая рука лишена силы, а правая сохранила. Что пульс сорок восемь, а был вчера семьдесят. Что дыхание восемь в минуту, глубокое, с задержкой. Что над правым ухом припухлость, а вдавления кости под нею нет.

И заключение.

«По сим признакам заключаю, что под черепом больного истекает кровь и давит на мозг. Полагаю, что без выпуска оной крови больной умрёт нынче же, в течение двух или трёх часов. Иного средства, кроме вскрытия черепа, не знаю».

А что? Любят же в этом веке выпускать кровь! Так выпущу же её не из вены на руке, а прямо из черепа. Пусть попробуют поспорить со мной.

Терентий поставил второе ведро и молча встал у меня за плечом.

— Подпишешь? — спросил я, не оборачиваясь.

— Подпишу, барин. Только я неграмотный, крест поставлю.

— Крест годится.

Подписей я собрал четыре. Терентий, подмастерье Григорий, приказчик из соседней лавки, которого привели прямо с улицы, и Кузьма, рыжий детина из моих учеников, случившийся тут же, потому что на дворе шли занятия.

Плетнёв приехал через двадцать минут, с моим ящиком, и с порога всё понял.

Он оглядел Шамшева, бритву в руке Терентия и всё, что я разложил на верстаке, и лицо у него сделалось белым.

— Михайло Алексеевич… Вы что же… голову?

— Голову.

— Да он же… — Плетнёв задохнулся. — У него череп целый! Вы его вскроете, и он умрёт, и что тогда?

— А если не вскрою, он умрёт через два часа наверняка.

— Так может, само…

— Не само, Алексей Иванович. — Я повернулся к нему. — Само не рассосётся. Кровь эта стоит и давит, и чем дольше стоит, тем меньше мозга под ней останется живого. Он и так уже час лишний лежит.

Плетнёв стоял, комкая шапку.

— Меня спросят, — проговорил он наконец. — Меня спросят, отчего я не отговорил.

— И ты скажешь, что отговаривал, и это будет правда. Вот лист, он подписан, ты можешь подписать тоже, а можешь не подписывать, и я на тебя не обижусь.

Плетнёв взял перо.

Руки у него дрожали, подписался он криво и потом долго глядел на собственную подпись, а я на него.

— Что мне делать? — спросил он.

— Считать дыхание. Как я тебя учил. Ты у меня нынче единственный, кто это умеет.

Мастерская Шамшева стала операционной за полчаса.

Верстак стоял под окном, на самом светлом месте. Мы оттащили его в сторону и накрыли под инструмент, а на то место поставили стол, сколоченный из двери на козлах, головой к окну. Свечи я велел вынести все до одной, и лампаду из угла тоже, как тогда с Тарасом. Пары эфира вспыхивают от свечи через пол-аршина и стелются по полу, так что в комнате с открытой склянкой огню не место. Горн с утра стоял холодный, раздувать его было некому.

Зимнего света мне было мало, и я добрал его железом. Кузьма снял с полки лист белой жести, встал сбоку и ловил им окно, бросая свет прямо в рану, туда, где мои же руки давали тень.

Печь протопили загодя, до духоты, потому что открытый череп остывает быстро, а остывший мозг потом мстит. Воду кипятили в двух котлах. А прежде чем я откупорил склянку, Терентий выгреб из печи угли в железное ведро и вынес во двор. Кирпич держит тепло полдня, этого хватало с запасом.

В одном тазу я развёл известь крепко, для рук, во втором слабо, для промывания.

Инструмент я разложил сам.

Трепан я нашёл в третьем ящике, там, где Шамшев его и держал. Он сам его сделал не так давно, по моему чертежу, для вдавленных переломов, и с тех пор он ни разу не пригодился. Коловорот с ручкой, три сменные коронки, зубчатые, и центральное сверлице, чтобы корона не гуляла по кости.

Я взял его в руки, и руки мои его узнали.

Вот тут со мной случилось то, чего я не ждал и о чём после думал не раз.

Полтора года я лечил лихорадки, вправлял кости, варил известь, спорил о корпии и учил лекарей и простых мужиков мыть руки. Я делал нужное дело и делал его хорошо. Но всё это время я был лекарем общего толка, тем, кем в моём веке становятся после института и до специальности.

А специальность у меня была одна.

Несколько десятков лет. Черепа, мозг, сосуды, гематомы и та особая тишина в операционной, когда идёшь к тому, к чему идти страшно. Я знал это ремесло так, как знают родной язык, и полтора года молчал на нём, потому что говорить было не с кем и не о чем.

И вот оно понадобилось.

— Бреем, — сказал я.

Терентий по моему слову брил Шамшеву голову справа, широко, от уха вверх и назад. Брил чисто, не спеша, и на моих глазах ни разу не порезал, хотя брил лежачего, что умеет не всякий цирюльник.

Я вымыл руки в известковой воде, по локоть, с щёткой, до того, что защипало под ногтями. Заставил вымыть Терентия и Плетнёва.

Эфир я отмерил сам.

Тут было тонкое место, и я его проговорил вслух, чтобы Плетнёв понял, чего ему бояться.

— Слушай внимательно. У него дыхание восемь в минуту и оно от давления в голове, а не от здоровья. Эфир дыхание угнетает. Стало быть, я даю ему самую малость, только чтобы он не дёрнулся, и ни каплей больше. Ты считаешь вслух всякую минуту и кричишь мне, если станет шесть. Не пять, не четыре. Шесть.

— А если шесть?

— Тогда я работаю быстрее, а ты отнимаешь тряпицу.

Разрез я наметил пальцем.

Припухлость сидела над правым ухом, на два пальца выше и чуть кпереди, и это было именно то место, где в моём веке сверлят первым. Под этой костью, между нею и твёрдой оболочкой мозга, идёт артерия, тонкая, впечатанная в кость бороздой, и рвётся она при таких ударах чаще всего прочего. Потому и кровь. Потому и светлый промежуток, потому что такая кровь копится часами, а не сразу.