— Уж не беспокойтесь, — хмыкнул я. — За здоровьем этой семьи слежу я. И никто не навредит им. А любого, кто попытается навредить Бутурлиным, я сотру в порошок.

Он улыбнулся и надел перчатки.

— И ещё одно, раз уж мы начистоту, — добавил он. — У вас в больнице, я слышал, завели новое отделение. Приёмное. Очень разумно, очень полезно. Там, говорят, есть и отдельная комната, за одной дверью, для особых больных. — Он поглядел на меня. — Берегите их, господин Салтыков. Особые больные — они ведь такие хрупкие. — Он поклонился мне коротко и безупречно, как кланяются на службе. — Благодарю за осмотр. Матушка будет счастлива.

И вышел в гостиную, где его встретил смех Софьи Павловны и голос барона, спрашивающий меня через дверь: «Ну что, здоров ли?»

— Совершенно здоров, Пётр Кузьмич! — весело крикнул Ладомирский. — Господин Салтыков говорит, как молодой дуб!

Я остался в кабинете один.

Через приоткрытую дверь мне было видно, как Настя на секунду подняла голову на этот весёлый голос. И тут же опустила, налила чай Софье Павловне в чашку до краёв так, что пролилось на блюдце.

Я всё понял сразу.

Если в понедельник Настя откажет, первым, как я понимал, ударят по старику, у которого слабое сердце и который только что хохотал в гостиной.

А если не откажет, этот человек войдёт в дом, где барон живёт.

И что же это значит?

Выходило одно: играм пришёл конец. Я помогу Насте. Действовать буду здесь и сейчас.

Так уж вышло, что у меня уже созрела одна прекрасная идея, как избавиться от этого гада.

Ладомирский грозил мне приличиями. Приличиями я ему и отвечу.

Трубку я сунул в карман сюртука, одёрнул манжеты и вышел из кабинета в гостиную, где пахло сдобой и фиалковыми духами Софьи Павловны.

Барон повернулся ко мне в кресле всем корпусом, красный от удовольствия.

— Ну, Михайло? Жених-то здоров?

— Как дуб, Пётр Кузьмич, — ответил я. — Софья Павловна хвалила не зря.

И это была правда, до последнего слова. Врать в этой гостиной я не собирался, мне хватало того, о чём можно промолчать.

Софья Павловна захлопала в ладоши.

— Я же говорила! Ни единого дня, Дарья Гавриловна, ни единого!

Ладомирского я увидел у окна за креслом барона, и лицо у него опять было то самое, робкое и тёплое. Маску он надел обратно, пока шёл сюда из кабинета.

Я сел на стул подле Софьи Павловны так, как лекарь садится к постели, когда разговор ещё не кончен.

— Софья Павловна, раз уж мы о здоровье, — начал я. — Лекарю мало знать самого человека. Ему надобно знать и родню, от которой он пошёл. Покойный генерал сердцем не хворал?

— Андрей-то? — Она махнула веером. — Бог миловал! Его лихорадка унесла, в одну осень. А сердце у него было, как у вола.

— А по вашей линии?

— По моей… — Софья Павловна задумалась, и задумываться ей было явно непривычно. — Разве что Лёвушка. Брат мой, Лев Никанорович. Он мне брат по матушке, отцы у нас разные, оттого и отчества разные, вечно все путают. Вот у него сердце шалит. А он себя не бережёт, всё дела, дела! Кирюша при нём до ночи на Сергиевской сидит, бумаги ему разбирает.

— Маменька. — Ладомирский положил ей руку на плечо. — Петру Кузьмичу это скучно.

— Отчего же скучно? — удивился барон. — Мне нынче про вас всё любопытно, Кирилл Андреевич.

— А Лёвушка ведь и Кирюшины имения бережёт, как своё, — продолжала Софья Павловна, польщённая. — Опеку держит, покуда тяжбы генеральские не сведёт. Седьмой год сводит, бедный.

Барон поставил чашку на блюдце.

— Опеку? Позвольте, Софья Павловна. Кирилл Андреевич давно не отрок. Отчего ж опека?

— Долги, — вздохнула она. — Андрей долгов наделал, царствие ему небесное, а Лёвушка теперь разбирает. Я в этом, Пётр Кузьмич, ничего не смыслю, у меня от цифири голова болит.

Я заметил, что на слове «долги» Дарья Гавриловна поставила чайник мимо подставки, и по скатерти поползло тёмное пятно. Настя молча подложила салфетку.

— Пустяки, Пётр Кузьмич, — улыбнулся Ладомирский. — К осени дядюшка всё сведёт. Там больше бумаги, чем дела.

Отлично. Я вывел разговор именно туда, куда и планировал.

Первый визит жениха с матушкой здесь зовут смотринами. Потом сговор, а к нему обе стороны готовят бумаги. Дочь отдают за человека вместе с его имением, и отец вправе знать, что это за имение. Так сватаются купцы и князья, и ни один жених на такое не обижается, если ему нечего прятать.

— Пётр Кузьмич, — спросил я, — а бумаги к сговору вы когда думаете сводить?

— Какие ещё бумаги? — не понял барон.

— Обыкновенные. С вашей стороны роспись приданого, с той стороны — опись имений. Отчего бы стряпчим не свести всё загодя, до сговора? И Софье Павловне покойнее, и вам. Порфирий Саввич наш сорок лет в бумагах, он такие книги читает, как я пульс.

Барон хлопнул себя по колену так, что звякнули чашки.

— Дело говорит! Софья Павловна, так и порешим. Дочь, чай, не на ярмарку везём. В дом отдаём! Пускай стряпчие сведут, как у людей положено.

— Пётр Кузьмич, — тихо сказала Дарья Гавриловна, — при гостях ли о бумагах…

— При гостях оно честнее, Дарья Гавриловна, — отрезал барон и подмигнул мне.

Теперь всё решал ответ Софьи Павловны, и она меня не подвела.

— Да хоть завтра! — обрадовалась она. — Лёвушка всё покажет, у него всё по полочкам, как в аптеке! Кирюша, ты ведь скажешь дядюшке? Он любит, когда его за порядок хвалят.

Улыбался Ладомирский превосходно, только перчатку в левой руке скрутил в тугой жгут, и жилка на виске забилась чаще. Трубка мне больше не требовалась.

— Разумеется, маменька, — сказал он. — Дядюшка будет рад.

Я выдохнул медленно, чтобы никто не заметил, и почувствовал, как отпускает плечи.

В пятницу Тарусов объяснил мне, что опека над имениями Ладомирского есть ширма. Через эти имения гоняют деньги, в них вписывают генеральские долги, которых отродясь не было, и проверяет эти книги сам опекун. Покажет Вышеславцев книги — Порфирий Саввич за неделю найдёт всё, о чём говорил Тарусов. Не покажет — сватовство придётся сворачивать им самим.

Готье назвал бы такое вилкой. Одна фигура бьёт по двум разом, и какую ни уводи, вторую отдашь. Проще говоря, я попросил их показать то, что нельзя показывать.

Ладомирские уехали, когда часы в гостиной пробили пять. В передней Софья Павловна при мне расцеловалась с Дарьей Гавриловной, долго искала свою шаль, нашла её у себя на плечах и засмеялась над собой громче всех.

Ладомирский задержался у двери, натягивая перчатку.

— Вы играете в шахматы, господин Салтыков? — спросил он негромко.

— Скверно. Меня учит француз, и учит терпеливо.

— А я играю хорошо. — Он застегнул перчатку на запястье, пуговку за пуговкой. — До свидания.

— До свидания, Кирилл Андреевич. Кланяйтесь дядюшке. И передайте, что Порфирий Саввич читает быстро.

Он посмотрел на меня одно мгновение, и робости в его глазах не осталось вовсе. Потом вышел.

Настя поднималась по лестнице, когда я обернулся от двери. На третьей ступени она остановилась.

— Михайло Алексеевич. Мне в понедельник отказывать?

— Не придётся, Настасья Петровна.

— Отчего?

— Оттого, что откажут вам. Сами. И вы будете совершенно ни при чём.

Она поглядела на меня сверху, и уголок рта у неё дрогнул. Спрашивать дальше она не стала, повернулась и пошла наверх, придерживая юбку, и на повороте лестницы оглянулась ещё раз.

А я взял шляпу. Ладомирский сказал «хрупкие», а этот человек слов на ветер не бросал. Если он заговорил про особых больных в гостиной у барона, значит, к особым больным уже кто-то шёл.

Мариинская стоит на той же Литейной, и извозчика я брать не стал. Дошёл быстрым шагом, чувствуя, как от спешки колет в боку, и вошёл в приёмное через главные двери.

Плетнёв дежурил в смотровой. Увидев меня, он поднялся с лавки так поспешно, что задел локтем чернильницу.