По рукам мы ударили у неё в гостиной, под портретом покойного переплётчика. Порфирий Саввич составил запродажную запись, вдова её подписала, и я отсчитал задаток из тех денег, что лежали у стряпчего, и получил расписку. Купчую решено было совершить через две недели, как только стряпчий управится с бумагами.

Выходя, я заметил, как вдова Гофман, не дожидаясь, пока мы отъедем, окликнула соседку через забор. К понедельнику про мой дом будет знать вся Кирочная, к среде весь город. Барон должен был услышать об этом от меня раньше, чем от своего клуба.

Сказал я в субботу, за обедом, когда подали жаркое.

— Пётр Кузьмич, Дарья Гавриловна. Хочу, чтобы вы узнали это от меня, покуда не узнали от соседей. Я покупаю дом. На Кирочной, у самой Литейной. Вчера ударили по рукам, купчую совершим через две недели, а к осени я съеду.

Ложка у Дарьи Гавриловны звякнула о край тарелки. Барон отложил нож и уставился на меня, не понимая, по-русски ли я говорю.

— Съедешь, — повторил он. — Это как же?

— Больных у меня стало много, Пётр Кузьмич. Генеральш в больницу для бедных не повезёшь. Принимать их в вашей гостиной я тоже не стану. Мне нужен свой кабинет, с отдельным крыльцом.

— Кабинет! — Барон стукнул ладонью по столу, и звякнули рюмки. — Тесно тебе у нас? Бери библиотеку! Бери хоть весь бельэтаж, я туда всё одно не хожу!

— А кормить вас там кто станет, голубчик? — тихо спросила Дарья Гавриловна.

Настя положила вилку на скатерть и больше за неё не взялась. Пальцы у неё легли на край стола и побелели на костяшках, а лицо осталось совершенно спокойным, и этому спокойствию я не поверил ни на минуту.

— А мы к вам в гости ходить будем? — спросил Митя.

Николенька ничего не спросил. Он посмотрел на сестру, потом на меня, и мне стало ясно, что этот мальчик, как всегда, увидел за столом больше всех. Готье над своей тарелкой улыбнулся одними глазами и промолчал.

Остаток обеда барон просидел молча и ни разу на меня не взглянул. Жаркое он не доел. Пирог с вишнёвым вареньем, самый его любимый, баронесса нарочно велела испечь к субботе, и его барон даже не тронул.

Когда встали из-за стола, барон бросил салфетку на стул.

— Михайло, — сказал он, не глядя на меня. — Зайди ко мне.

В кабинете у барона пахло табаком и старой кожей. Над столом, прибитая гвоздиками, висела его карта с пульсом, Настина сетка с красной чертой, и вчерашняя точка на ней держалась над чертой, как ей и положено. Барон прошёл к окну, постоял там, повернулся ко мне, и я увидел, что лицо у него пошло красными пятнами, а жила на виске бьётся часто и тяжело.

Огорчения ему вредны. Это мне с угрозой напомнил Ладомирский, и это я знал сам лучше всех в городе.

— Ты мне прямо скажи, Михайло, — проговорил барон, и голос у него сел. — Чем мы тебе не угодили?

Я молчал, и он заговорил дальше, всё громче.

— Я тебя, шалопая, из части два раза вытаскивал. Отцу твоему слово давал, что выправлю. И выправил! Весь город тебе кланяется, государыня тебя помнит. Дарья Гавриловна за тебя, как за родного, всю войну ночи не спала. Настя тебе таблицы до полуночи рисует… — Он махнул рукой. — А ты, значит, дом. Кабинет тебе. С крыльцом!

Настоящую причину я собирался назвать ему через две недели, с купчей в кармане, когда дом станет моим и мне будет с чего начинать такой разговор. Только старик стоял передо мной красный, с тяжёлой жилой на виске, и всякая моя недомолвка била сейчас прямо в сердце, которое я сам держу на наперстянке.

Ждать две недели было нельзя. Ему нельзя было ждать даже до вечера.

— Всем угодили, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Только руки дочери из чужого дома не просят.

— То есть… — оторопел он.

— Да. Я прошу руку вашей дочери Анастасии, — заявил я.

Барон опустился в кресло так тяжело, что оно под ним скрипнуло, и потянулся к трубке. Набивал он её долго и мимо чашечки, табак сыпался ему на жилет, а он этого не замечал. Я смотрел на жилу у него на виске. Минуту назад она билась часто и тяжело, а теперь, покуда он возился с табаком, толчки под кожей пошли реже.

— Так дом-то, — проговорил он наконец, не поднимая глаз. — Дом на Кирочной. Это что ж, для неё?

— Для неё, Пётр Кузьмич, — ответил я. — Вы мне за обедом библиотеку предлагали. Только жену в чужую библиотеку не приводят.

Он поднял на меня глаза, и я увидел, как до него доходит весь этот обед вместе с моим кабинетом и нетронутым вишнёвым пирогом.

— Ах ты ж лис! — Барон хлопнул трубкой по колену, и остатки табака полетели на ковёр. — Лис ты этакий! Я из-за тебя к пирогу не притронулся!

Хохотал он долго, до кашля и до слёз, и отирал глаза тыльной стороной ладони, в которой так и держал пустую трубку. Мешать ему я не стал. Смех этот был его сердцу куда полезнее той красноты, с какой он встретил меня у окна, и жила на виске билась теперь ровнее и мельче.

Отсмеявшись, барон вдруг посерьёзнел и ткнул в мою сторону мундштуком.

— А Настя знает?

— Знает, что к вам придёт тот, кто станет просить её руки сам, — сказал я. — Кто именно придёт, я ей не говорил. Сперва спрашивают отца, Пётр Кузьмич.

Старик помолчал, хмыкнул и медленно кивнул.

— По-людски, — одобрил он. — Это по-людски. Согласен, Михайло. Спасибо тебе за это.

Потом он откинулся в кресле и оглядел меня от сапог до макушки, как оглядывал, должно быть, новобранцев на смотру.

— Ну, докладывай, жених. С чем ты к моей дочери идёшь?

Ждал я этого вопроса давно и ответил на него по-хозяйски, как он сам любил.

— Опись моего имения лежит у Порфирия Саввича. Жалованье сверхштатного старшего лекаря, доля с книги да визиты. И дом на Кирочной, за который задаток отдан, а купчую совершим через две недели. Зовите стряпчих, Пётр Кузьмич, пусть сводят.

Лицо у барона снова пошло пятнами, только теперь он давился смехом, и мне оставалось следить, чтобы он не подавился им всерьёз.

— Стряпчих! — Он грохнул ладонью по столу, и чернильница на нём подпрыгнула. — Меня ж моим же ружьём! Я у Ладомирских опись спрашивал, а ты мне свою несёшь! — Он утёрся рукавом и покрутил головой. — Отцу твоему я слово давал, что выправлю тебя, шалопая. Вот и выправил. Себе в зятья. — Он набрал воздуху и крикнул во весь свой полковой голос. — Дарья Гавриловна!

Баронесса пришла скоро, со сложенной салфеткой в руке, которую так и принесла из столовой, и остановилась на пороге, глядя то на мужа, то на меня. Лицо у мужа было мокрое и красное. За полтора года в этом доме я выучился различать, отчего краснеет барон, и Дарья Гавриловна, судя по тому, как у неё разгладился лоб, различала это не хуже моего.

— Михайло Алексеевич просит Настиной руки, — объявил ей барон. — Дом он, изволите видеть, под неё купил. Представляете? Вот как вышло!

Дарья Гавриловна сложила салфетку вчетверо, потом ещё раз и ещё, пока та не сделалась с ладонь, и только тогда посмотрела на меня.

— Что ж вы молчали, голубчик? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Я тётушкам два раза писала!

— Напишете и в третий, Дарья Гавриловна, — ответил я. — Только теперь уже в последний.

Звать Настю не пришлось. Отцовский крик долетел наверх быстрее любого посыльного, а у Бутурлиных, где сердце барона держали на каплях, всякий крик принимали за беду. Настя вбежала, придерживая юбку, увидела отца красным и смеющимся и встала у косяка, сцепив пальцы перед собой. По шее у неё из-под кружевного ворота поднималось розовое пятно, и я смотрел на это пятно, потому что смотреть ей в лицо при отце мне было пока не с руки.

Барон поднялся из кресла, медленно, как я его учил, одёрнул жилет и встал перед дочерью по-военному.

— Настя, — сказал он, и голос у него сел. — Михайло Алексеевич просит твоей руки. Моё слово будет после. Сперва скажи своё.

Настя посмотрела на отца, потом на меня. Смотрела она долго, и я выдержал этот взгляд так же, как выдержал его тогда, на ступенях, ничего не делая со своим лицом.