Я кивнул ему и взялся за полотенце.

Перед уходом я растолковал Ларрею, что делать с Демьяном. Кровь ему не пускать вовсе. Лежать высоко, голову держать в холоде, повязку смотреть утром и вечером, а холст из раны вынуть на второй день. Ежели пойдёт жар или начнётся припадок, повернуть на бок, не держать силой и прислать за мной.

— Смотреть его я буду сам, — пообещал Ларрей. — А ответ Штоссу пришлю вам с Ляховским.

На наш берег я вернулся, когда солнце уже касалось воды. Никитин ждал у лодок и, увидев меня, перекрестился.

— Голову, значит, вскрыли? У французов? — спросил он, когда я рассказал.

— Вскрыл. Нашему егерю.

— А Ларрей что?

— Придавливал края и подавал мне подъёмник.

Никитин помолчал, переваривая это, и вдруг расплылся в улыбке так широко, что я тоже рассмеялся.

Пултусского полкового лекаря я разыскал в третьем лазарете. Он сидел на ящике у котла и чистил ножи.

— Двадцать шесть из ваших сорока трёх дожили до весны, — сказал я. — Их приняли французы и увезли во Францию.

Он отложил нож, перекрестился и уставился на огонь под котлом.

Утром одиннадцатого меня перехватил у лазарета штаб-лекарь Гюбнер, тот самый, что спорил со мной о речной воде. Про мою поездку он узнал раньше, чем я успел кому-нибудь рассказать.

— В главной квартире уже говорят, господин Салтыков, что вы ездите к французам обедать, — сообщил он, поджав губы.

— Обедать мне там было некогда, господин штаб-лекарь. Я резал голову нашему егерю.

— Нашего егеря вы получили бы и так, по размену.

— Демьяна Котова по размену вы получили бы только в гробу, — возразил я. — А так получите живым.

Гюбнер помолчал, хотел что-то ответить и не ответил. У нижних ям, я заметил, по-прежнему стоял его часовой.

Потом я был у Виллие, и он читал мои листы молча, покуда не дочитал. На первом я записал, что у французов устроено лучше нашего. Фуры на рессорах, с выдвижным полом, куда раненого кладут, не перекладывая. Хирурги при фурах верхом, у самой линии огня. Лёд от боли. И раненые в лазарете лежат по тяжести ран, чина там не спрашивают.

Второй лист был о том, чего у Ларрея нет вовсе. Пакетов у них нет совсем, и носильщиков из рот тоже. Руки известью у них моет один Ларрей, и тот со вчерашнего дня.

На последнем я выписал двадцать три наших пленных, с полками и ранами, и в самом низу Демьяна Котова.

— Эфир? — спросил Виллие, не поднимая глаз.

— Остался у Никитина, Яков Васильевич.

— А известь, выходит, отдали.

— Он смотрел, как я мою руки перед раной. Спрятать это можно было, только не вымыв рук.

Виллие хмыкнул и постучал пальцем по первому листу.

— Фуры на рессорах. Казна скажет, что дорого.

— Пусть казна сосчитает, во что ей обходится раненый, которого вытрясли насмерть на первой версте.

Он убрал все три листа в свою папку, к бумаге о носильщиках.

Вечером французская лодка привезла мне записку от Ляховского. Писал он по-русски, мелко и ровно. Демьян Котов съел полмиски каши, припадков с утра не было.

Записку я спрятал за обшлаг, туда же, где лежал сложенный вчетверо Настин план дома.

Перемирие шло третий день, и о мире говорили у каждого костра. До Казанской, к которой меня ждали в Москве ради Варенькиного суда, оставалось меньше месяца, а отсюда до Москвы на перекладных выходило больше недели. Я сидел над этими числами и впервые за эти дни позволил себе подумать о доме подолгу. О лестнице на Литейной, где на третьей ступени меня ждала Настя, и о пустой комнате на её плане, которую мы так и не решили, чем сделать.

Двенадцатого, уже в сумерках, я увидел, как французы выводят на середину Немана плоты. Работали на них артиллеристы их гвардии, при фонарях, сноровисто и молча, и скоро над большим плотом начал подниматься остов шатра.

Солдаты на обоих берегах побросали дела и глазели на реку. Возле моего лазарета наши гадали вслух. Одни говорили, что французы ставят на реке пушки, другие божились, что баню для своего императора.

Что это за шатёр и для кого его ставят, я знал. Про это свидание в моём веке писали во всех учебниках.

Знал я и другое. Через пять лет, день в день, Бонапарт переправится через эту же реку выше по течению, у Ковно, с армией в полмиллиона человек, и пойдёт на Москву.

Поздно вечером к моему костру пришёл Сергей. Шёл он пешком, от своего полка, и сел на ящик напротив меня. Долго смотрел на реку, на фонари над плотами, потом повернулся ко мне и сказал:

— Всё, Михайло. Война, считай, закончилась.

Радости в голосе Сергея я не услышал. Сказал он это глухо и тут же снова отвернулся к реке, а пальцы его крутили сорванную травинку, покуда не порвали её надвое.

Он только что сказал, что войне конец. Но эмоции у него были иные.

— Ты не рад? — спросил я.

— Рад. — Сергей бросил обрывки в огонь. — Только у меня на том броду под Фридландом люди под воду уходили, Михайло. Дубасова я вытащил. А скольких не успел, до сих пор не досчитался. И завтра государь поплывёт к Бонапарту мириться.

— Сколько, по-твоему, у государя осталось войска?

— Тебе виднее. Ты раненых считал.

— Оттого и знаю, что воевать государю нынче нечем. — Я подкинул в костёр сухую ветку. — Под Фридландом выбыло тысяч двадцать, а рекрута за лето не выучишь. Государь на этом плоту время покупает, Сергей.

— Чем покупает? Нашими утопленниками?

Спорить я не стал. Чем будет заплачено за этот мир, я знал лучше Сергея. Россия рассорится с Англией, и следом за английской торговлей поползёт вниз рубль. Зато к двенадцатому году армия успеет вырасти и встретит Бонапарта другой.

— Завтра приду смотреть, — сказал Сергей, поднимаясь. — Хочу своими глазами видеть, как они обнимутся.

Тринадцатого с утра на наш берег потянулись люди, и к полудню весь откос у сгоревшего моста был ими усыпан. Офицеры из ближних полков расположились на траве прямо в мундирах, солдаты облепили возы и ивы над водой. Пропустить такое не мог и я, тем более что Настя наказала мне привезти ей рост Бонапарта в вершках.

Сергей пришёл к лазаретам с полуротой, с теми самыми гвардейцами, что носили со мной раненых из кирхи. Дубасов шагал с рукой на косынке, а усатый унтер нёс за ним складной стул, раздобытый где-то для прапорщика.

— Садитесь, ваше благородие, — сказал унтер, расставив стул на самом краю откоса. — Отсюда всё видать, как из ложи.

— Из какой ещё ложи? — удивился Дубасов.

— Из театральной. Я до службы за барином в театр шубу носил. В ложу не пускали, так я в щёлку глядел.

Плоты, которые я видел накануне в фонарях, стояли на якорях посреди Немана, против самого Тильзита. На большом белел шатёр под полотном, на меньшем второй, для свит. Над входом большого шатра, на нашу сторону, вывели огромную букву А, а с французской стороны, говорили, стояла такая же N.

На том берегу вдоль воды до самого города тянулись ряды французской гвардии, и на солнце вспыхивали штыки. Наш берег притих, и мне было слышно, как плещет у ног вода.

Во втором часу ударили две пушки, от обоих берегов разом отвалили катера, и весь наш откос поднялся на ноги, а с ним и я.

Французский катер шёл ходче, и Бонапарт у меня на глазах первым ступил на плот, прошёл его насквозь и подал руку государю, когда тот выходил из катера. Потом они обнялись, на виду у обеих армий.

С того берега грянуло «Vive l’Empereur!», в тысячи глоток, и покатилось по воде к нам. Наш откос молчал. Возле меня кто-то из гвардейцев медленно стянул шапку, и унтер, перекрестившись, повернулся к Сергею.

— Ваше благородие, как же оно так? — спросил он вполголоса. — Зимой батюшка в церкви читал, что Бонапарт враг веры, чуть не антихрист. А государь с ним обнимается.

— Так затем и сошлись на воде, дядя, — откликнулся молодой гвардеец с воза. — Государь его сперва в Немане окрестит, уж после в шатёр пустит.