— Благодарю, — сказал я и отошёл, потому что слушать это было выше моих сил.

Настю я в тот вечер почти не видел рядом с собой, и это было правильно.

Ею занялись две женщины, которые знали свет лучше меня. Хотяинцева, которая сидела в кресле у стены и к которой подводили всякого, кто желал познакомиться с рисовальщицей. И Веженская, в тёмно-лиловом, с локоном, уложенным точно на скулу, которая стояла рядом и одним взглядом отсекала тех, кому знакомиться не следовало.

— Она у вас умница, — сказала мне Елизавета Юрьевна, когда я оказался рядом. — Ни разу не сказала лишнего. Её спрашивают про мёртвые тела, а она отвечает про жилы и про то, как рисовать тень. Её превосходительство Хвостова от неё в восторге и зовёт к себе в четверг.

— А Засекин?

— Засекин весь вечер ходит вокруг неё кругами и не смеет подойти, — с удовольствием сказала Веженская. — Это лучшее, что я видела за сезон.

А потом заиграли вальс.

И вот тут я понял, отчего именно в этой зале так много молодёжи и так мало стариков.

При дворе вальса не танцуют, это я знал ещё по Павловску. Государыня его не жалует, и на балу в Павловске о нём не было и речи. Но здесь был не двор. Здесь был частный дом, и хозяин, желая угодить молодым, велел играть то, что при дворе не играют.

Пары закружились.

И я увидел Настю.

Она кружилась в середине залы, в бледно-голубом, и лицо у неё было такое, какого я у неё не видел ни разу, ни в гостиной, ни над таблицами, ни на лестнице, где она отчитывала меня за почерк. Лицо человека, который впервые в жизни делает что-то запретное и счастлив этим.

Кружил её молодой человек лет двадцати шести, высокий, светловолосый, в тёмном вицмундире, и я разглядел его хорошо. Хорош собой, держится свободно, танцует превосходно.

Он подходил к ней за этот вечер в третий раз.

Первый раз в полонезе, второй после ужина, когда они долго стояли у окна, и он о чём-то её спрашивал, а она отвечала и смеялась. Мне было видно, что она объясняет ему что-то руками, показывая на своё запястье, и я понял, что она рассказывает ему про жилы.

Он слушал внимательно. Задавал вопросы.

Хорошие вопросы, судя по тому, как она оживлялась.

— Ладомирский, — сказала рядом со мной Хотяинцева, которая, оказывается, стояла тут давно. — Кирилл Андреевич. Камер-юнкер, служит в Коллегии иностранных дел. Имения в двух губерниях, мать вдова, отец был генерал. Очень хорошая партия, сударь.

— Я не спрашивал, Анна Гавриловна.

— Я знаю, что не спрашивали. — Она поглядела на меня сбоку. — Оттого и сказала.

Вальс кончился.

Ладомирский подвёл Настю к матери, поклонился, поцеловал руку Дарье Гавриловне и что-то сказал барону, отчего тот расцвёл, я это видел издали.

А Настя, отдышавшись, повернула голову и нашла меня глазами через всю залу.

И поглядела с немым вопросом. О чём — я не понял. А может быть, не захотел понимать.

Наутро я завтракал у Бутурлиных.

Спал мало, потому что вернулись мы в третьем часу, а в восьмом мне надо было в больницу, и я заехал на Литейную только затем, чтобы выпить кофею и взять у Насти одну таблицу, которую Хотяинцева просила вернуть в Смольный.

Стол был накрыт по-праздничному, хотя торжества никакого не было.

Барон сидел напротив меня над «Ведомостями» и крякал. Смеялся он от души и поглядывал на жену.

Дарья Гавриловна сияла.

Я видел её за всё это время всякой. Испуганной, когда барон лежал с отравленным сердцем, гневной, когда в доме нашли шпиона, молчаливой, когда в журнале оскорбили её дочь. Сияющей я не видел её ни разу.

Настя пила чай и не поднимала глаз от чашки.

— Хороший бал был, — сказал барон, откладывая газету. — Засекин, конечно, мерзавец, но ужин дал отменный. А ты, Михайло, генерала того, с Георгием, чем взял? Он потом ко мне подходил, спрашивал, кто ты таков.

— Носильщиками, Пётр Кузьмич.

— Носильщиками! — Барон захохотал. — Вот ведь. Всех берёшь чем попало.

Дарья Гавриловна поставила чашку.

Поставила аккуратно, на блюдце, беззвучно и сложила руки на столе. Я понял, что сейчас будет сказано то, ради чего стол накрыт по-праздничному.

— Михайло Алексеевич, — сказала она. — Вы нам человек не чужой. Вы нам, почитай, как родной. Потому я хочу, чтобы вы узнали первым, после нас.

— Слушаю, Дарья Гавриловна.

Она помолчала, и я видел, что ей хочется растянуть эту минуту.

— Вчера, как вы уехали, к нам подошла Софья Павловна Ладомирская. Вдова генерала Ладомирского. Мать того молодого человека, что танцевал с Настенькой вальс. — Дарья Гавриловна улыбнулась. — И говорили мы с ней долго.

Настя поставила чашку на блюдце, и чашка звякнула.

— И? — спросил я.

— И нынче утром она прислала письмо. — Баронесса положила на стол сложенный лист. — Кирилл Андреевич просит позволения бывать у нас. С намерением.

Барон опять хохотнул, на этот раз громче.

— Сватают, — пояснил он мне на случай, если я не понял. — Сватают нашу Настьку, Михайло. На Фоминой неделе, как положено. Вот уж не думал, что доживу.

Я сидел и смотрел на свою чашку.

Мне надо было что-то сказать. Что-нибудь приличное, тёплое, из тех слов, какие говорит друг дома, узнав о радости семейства. Поздравить, улыбнуться, спросить, когда смотрины.

Слова эти лежали у меня на языке, и ни одно не шло.

За две жизни я выучился говорить людям дурное спокойно. Говорить матерям, что ребёнок умрёт, а мужьям, что жена не проснётся. Я умею держать лицо над открытым черепом и над разорванным животом, когда рядом стоят те, кто ждёт от меня чуда.

А тут я сидел над чашкой кофея и не мог выговорить «поздравляю».

— Партия прекрасная, — продолжала Дарья Гавриловна, не замечая. — Камер-юнкер. Служит в Коллегии иностранных дел, на хорошем счету. Имения в Тверской и в Ярославской. Отец был генерал, мать из старого московского рода. И сам он, Михайло Алексеевич, вы видели, какой. Умный, воспитанный. Настя говорит, про рисунки её расспрашивал, как учёный человек.

— Маменька, — тихо сказала Настя.

— Что, душенька? — Баронесса повернулась к ней. — Разве не расспрашивал?

Настя не ответила.

— Ей уже восемнадцать, — сказала Дарья Гавриловна мягче, объясняя то, что мне и самому следовало понимать. — На Святой минуло. Самый возраст. А после этого журнала, после государыни, про неё весь город заговорил. Такие партии, Михайло Алексеевич, дважды не приходят.

Я поднял глаза на Настю.

Она сидела передо мной прямо, как и вчера за ужином, когда сказала «я поеду». Только теперь она молчала, глядела в свою чашку и не поднимала глаз, и пальцы её лежали на скатерти, сцепленные так, что побелели костяшки.

Я уже видел у неё эти костяшки. Над журналом.

— Поздравляю, Дарья Гавриловна, — услышал я собственный голос. — Пётр Кузьмич. От всей души.

— Спасибо, голубчик, — сказала баронесса растроганно. — Я знала, что вы порадуетесь. Вы ведь Настю, можно сказать, в люди вывели, с вашей книгой. Без вас бы ничего этого не было.

Вот этого мне слышать и вовсе не следовало.

— А родня у него какая, — прибавила она, уже поднимаясь из-за стола и довольная, как никогда. — Отец рано помер, так он рос при дяде. Дядя его и в службу определил, и в свет ввёл. Человек, говорят, прекрасный, влиятельный, при больших делах. Тайный советник.

Она улыбнулась мне.

— Лев Никанорович Вышеславцев.

Чашка у меня в руке не дрогнула.

Как хирург, я слишком долго учился держать руки, чтобы они дрогнули.

Значит, Настю отдают замуж. За племянника Вышеславцева.

Нет. Этому не бывать.

Кофе я допил до дна, поставил чашку на блюдце, промокнул губы салфеткой и поднялся я из-за стола так, как делает человек, у которого в восьмом часу обход.

— Прошу меня простить, Дарья Гавриловна, — заключил я. — Больница ждёт.

— Конечно, голубчик, конечно. Езжайте.