— Господин главный хирург, это же русский, — шепнул он.

— Он хирург, — отрезал Ларрей. — Открой ему заднюю дверь.

Я забрался внутрь. Пол в кузове был сделан из рамы с тюфяком и выдвигался наружу на валиках, так что раненого клали на него прямо у земли и задвигали обратно вместе с тюфяком, не перекладывая. По бокам светились два оконца, спереди и сзади были дверцы. Я надавил на пол коленом, потом всем весом, и кузов мягко качнулся на рессорах.

Наши фуры возят раненых на голых досках и вытрясают из них душу на первой же версте. Такую фуру мне сделает любой каретник на Литейной, были бы чертёж и деньги. Чертёж я снимал глазами тут же, мерил шагами кузов и считал спицы в колесе, а Ларрей стоял рядом и не мешал.

— Раненый у меня через час после пули уже лежит под ножом, — похвалился он, когда я спрыгнул на землю. — Через час, мсье Салтыков.

У нас под Фридландом раненые ждали подвод до темноты, а иные и до утра. Эти фуры стоили куда больше моего жёлоба, и сделка вышла в нашу пользу, как и велел Виллие.

Наших в кирхе лежало двадцать три человека, у боковой стены, под хорами, на той же соломе, что и французы. Я обошёл всех и записал каждого, с полком и раной, для размена. Перевязаны они были не хуже французов. У двоих на руках я узнал свои собственные пакеты, надорванные по нитке.

— Домой-то нас отпустят, ваше благородие? — спросил меня рыжий драгун с перевязанной ногой.

— Отпустят. Я вас всех переписал, и бумагу отдам Виллие.

Драгун перекрестился и кивнул на соседа у стены.

— А этого вот гляньте. Демьяном звать, Котов, из егерей. Его гусар у огородов достал, когда мы последними отходили. Вчера бить начало.

Пока я снимал с Демьяна повязку, его правая рука дёрнулась раз, другой, потом задрожала вся, от пальцев к плечу. Следом перекосило правую половину лица, и через несколько вдохов его било уже целиком. Я повернул его на бок, придержал голову и считал вслух. Припадок отпустил его, когда я досчитал до сорока двух.

Рана была на левой стороне головы, выше уха на ладонь, длиной в два пальца. Края её припухли и покраснели, из глубины тянуло сукровицей. Я повёл по ней пальцем и нащупал под кожей ступеньку. Кусок кости размером с пятак ушёл внутрь и одним краем сидел на ноготь глубже соседней кости.

Зрачки у Демьяна были ровные и на свет отвечали оба. Пульс у него был частый, дыхание спокойное. Между припадками он приходил в себя, хоть и вяло, и на оклик открывал глаза. Шамшев зимой лежал совсем иначе. Большой крови под костью, по всем приметам, не набралось. Давила сама кость.

На сгибе левой руки я заметил свежий надрез от ланцета.

— Кровь ему пускали? — спросил я служителя.

— Дважды, мсье.

— Больше не пускать.

Ларрей следил из-за моего плеча, как я ощупываю рану.

— Что вы думаете? — спросил он.

— Кость вдавлена и давит на мозг слева. Левая половина головы правит правой стороной тела, оттого его и бьёт с правой руки. Покуда кость давит, припадки будут чаще и злее. А грязный обломок третий день лежит в открытой ране, и скоро под ним пойдёт гной. Тогда его уже не вытащить.

— Мы трепанируем редко. Из десятка выживают двое, и то не всякий раз.

— Если его не трепанировать, он почти наверняка умрёт.

Понимал я и другое. Умри Демьян у меня под руками здесь, во французской кирхе, у нас скажут, что русский лекарь поехал к неприятелю резать своих. А французы скажут, что русские режут головы, как мясники. Только этот расчёт ничего не менял. Оставь я Демьяна как есть, он умрёт и так, а под ножом у него оставался шанс.

— Вы хотите оперировать здесь? Сейчас? — спросил Ларрей.

— Здесь и сейчас. Он наш. Своих я не оставляю.

Ларрей перевёл взгляд с Демьяна на меня и снял мундир.

— Тогда я вам ассистирую.

Когда французские служители понесли к Демьяну таз и ведро, наши под хорами зашевелились у меня за спиной.

— Ваше благородие, никак резать его собрались? — приподнялся на локте рыжий драгун.

— Резать буду я, — ответил я. — А французы подержат.

Труднее всего было с болью. Эфир остался на нашем берегу, у Никитина, вместе с единственным человеком, который умеет считать при нём дыхание. Опий в такой голове прячет от лекаря всё, что ему надо видеть, и вдобавок давит дыхание. Я сказал это Ларрею вслух и добавил, что выручил бы холод.

— Лёд! — подхватил Ларрей. — Под Эйлау на морозе мои раненые почти не чуяли ножа, и кровь шла скупее. Здешний пивовар держит лёд в леднике.

Пока несли лёд, служитель выбрил Демьяну голову вокруг раны, а я велел вскипятить воды с солью и остудить её до тёплого. Кожу вокруг раны я протёр известью из фляги. Лёд Ларрей наколол сам, завернул в проваренный холст и обложил им рану по краям на четверть часа. Холод глушит в коже нервы и сжимает сосуды, это в моём веке знал всякий студент. Ларрей дошёл до этого сам, на снегу под Эйлау.

Руки мы вымыли уже после льда, известковой водой из моей фляги, по локоть, со щёткой. Ларрей смотрел, как мою я, и, ничего не спросив, вымыл свои так же. Инструмент я протёр спиртом, и его подъёмник тоже.

Голову Демьяну держал Ляховский, а руки и ноги мне держали двое французских служителей. Демьян после припадка лежал оглушённый, но мне надо было, чтобы он меня услышал.

— Потерпи, братец, — проговорил я ему на ухо по-русски. — Будет больно, потом полегчает.

— Начинаю, — предупредил я Ларрея по-французски.

Края раны я продлил вверх и вниз и откинул кожу двумя лоскутами. Демьян застонал и рванулся, служители налегли на него. Голова кровила, хотя лёд и сделал своё, и Ларрей пальцами придавливал края, покуда я перехватывал шёлком сосуды покрупнее. Под кожей открылась кость. Пятак сидел внутри, одним краем вдавленный, а другим ещё державшийся за соседнюю кость, и из-под вдавленного края сочилась тёмная кровь.

Трепан я поставил вплотную к краю вдавления, на целую кость. Едва коронка взяла кость, центральное сверлице я вывинтил и повёл коловорот дальше, в четверть оборота, слушая, как скрипит под зубьями. Ларрей наклонился так низко, что я чувствовал его дыхание у себя на щеке. Демьян затих, кость боли не чует.

Когда скрип сделался глуше, я перестал давить вовсе и довёл последние обороты почти на весу. Круг кости вышел.

— Подъёмник, — попросил я.

Ларрей вложил мне в ладонь свой, с костяной ручкой. Я завёл его через окошко под вдавленный край и потянул вверх, медленно, по волосу. Кость скрипнула, подалась и вышла целиком. Под нею торчал осколок, тонкий и острый, длиной с ноготь, и остриём он упирался в оболочку мозга, однако насквозь её не прошёл. Я вынул его пинцетом. Следом вышел сгусток, небольшой и чёрный, а под ним открылась целая оболочка, и она ходила в такт пульсу.

Вдавленный кусок я решил обратно не ставить. Три дня он пролежал в грязной ране и загноился бы наверняка. Голова у Демьяна зарастёт рубцом, а шапку он будет носить и так. Открытое место я промыл тёплой солёной водой, кожу свёл редкими швами и в нижний угол вложил полоску холста, чтобы было куда выходить сукровице.

Последний шов я завязал часа в три пополудни.

Правая рука Демьяна больше не дёргалась. Я ждал припадка, держа пальцы на его запястье, и Ларрей ждал рядом. Припадка не было ни через четверть часа, ни через час.

Потом Демьян открыл глаза и повёл ими по сводам кирхи, не понимая, где он.

— Где я? — спросил он хрипло, по-русски.

— У французов, братец. В плену. — Я наклонился к нему. — Сожми мне руку. Правой.

Он сжал. Слабо, но сжал.

Ларрей выпрямился и долго смотрел то на Демьяна, то на мои руки.

— Где вас этому учили, мсье Салтыков?

— Головы моё ремесло, — ответил я. — Зимой в Петербурге я вскрыл череп мастеру, который расшиб голову о накат. Нынче он опять работает.

— Об этом надо писать.

— Напишу, когда вернусь домой.

Ляховский мыл руки в тазу рядом со мной и тёр их дольше, чем было нужно.

— В Пултуске я думал, что русские лекари своих бросают, — сказал он, не глядя на меня. — Теперь буду знать, что не все.