— Индийский корень, — повторил он, усаживаясь напротив меня. — От напора. Лекарь, вы мне скажите одно. Он поможет?

— Поможет, Николай Мироныч. Не сразу, недели через три, и если давать его с умом.

— С умом это по вашей части. А достать его уже по моей. — Он постучал пальцами по колену. — Есть у меня человек на Невском, у армянской церкви. Ованес Аветович Мирзоев, по-нашему Иван Аветович. Шёлк возит да пряности. И родня у него в Мадрасе, в самой что ни на есть Индии.

Мирзоев принял меня с Николаем Миронычем в конторе над лавкой, где пахло кофеем и сандалом, а ковров на полу хватило бы застелить всю баронову залу. Был он седой, с живыми чёрными глазами, и говорил по-русски чище иного петербургского чиновника, только слова ставил чуть иначе. Кофе нам подали в крохотных чашках, густой, как дёготь, и Николай Мироныч, отхлебнув, перекрестился.

Я положил на стол Настин рисунок.

Мирзоев взглянул на него один раз, и чашка в его руке остановилась на полпути.

— Сарпагандха, — сказал он. — Откуда у вас это, господин лекарь?

— Из голландской книги в Академии, — ответил я. — Вы её знаете?

— Книги не знаю. Траву знаю. — Он поставил чашку. — Мой дядя в Мадрасе поил ею соседа. Тот был буйный, бил жену и собак, а потом полгода пил отвар и сделался тихий, как ягнёнок. Вся улица кричала, что это чудо, а дядя показывал им корень. — Он посмотрел на меня внимательно. — А вам он зачем? У вас в Петербурге буйных много?

— Мне он нужен от напора крови, Иван Аветович, — ответил я. — От удара.

Армянин задумался, водя ногтем по краю рисунка.

— Достать можно, — сказал он наконец. — Дорог отсюда в Индию немного. Первая морем. Письмо в Мадрас на английском корабле, а оттуда корень в Лондон и из Лондона к вам. Полгода, а может и раньше, если Бог даст ветер.

Про англичан я знал больше, чем Мирзоев, и больше, чем кто-нибудь в этом городе. Через полгода английских кораблей в Кронштадте уже не будет.

— Вторая через Персию, — продолжал Мирзоев. — Из Бомбея морем в Бушир, а там караваном через всю Персию к Каспию и на Астрахань. Только с Персией у вас война, господин лекарь, и на той дороге нынче больше солдат, чем купцов.

— А третья? — спросил я.

— Третья долгая, зато верная. В Бухаре сидят индийские купцы, и индийские снадобья у них водятся всегда. Я напишу своему человеку в Бухару, он купит и отправит с караваном на Оренбург. — Он развёл руками. — К Рождеству, коли Бог даст. Может, к Масленой.

— Везите третьим, — сказал я.

Купец удивлённо на меня покосился, но при чужом человеке спорить не стал.

Дальше заговорили купцы, и я замолчал, потому что в этом деле был лишним.

Торговались они при мне час, со вкусом и по всем правилам. Мирзоев поминал горы и разбойников, бухарские пошлины и верблюдов, которые дохнут в пути. Николай Мироныч поминал свои седины и дружбу с покойным Мирзоевым-отцом. Дважды Мирзоев вставал и уходил к окну, дважды мой купец брался за шапку, а на третий раз они ударили по рукам, и Мирзоев велел подать ещё кофею.

Деньги давал купец, половину сразу, половину по приходе товара. Уговор вышел такой, что корень шёл в мои руки, для больных, а излишек купец волен был продавать сам. По его лицу было ясно, что он уже прикидывает, сколько в столице полнокровных гильдейских.

Своё условие я поставил, когда кофей подали во второй раз.

— Корень везти целым, Иван Аветович. Сушёным, как его сушат у них, но не толчёным. Никакого порошка. И в каждый тюк положить сушёную ветку с листом и цветком, для сверки.

— Отчего так строго? — прищурился Мирзоев.

— Оттого, что порошок не проверишь. В порошок можно намолоть что угодно, хоть виргинский змеевик, от которого у человека сохнут почки. А целый корень с веткой я узнаю по этому рисунку сам, и узнает всякий аптекарь.

Мирзоев посмотрел на меня дольше прежнего.

— Будет целым, — кивнул он.

На улице Николай Мироныч молчал, покуда мы шли к экипажу, и только у самой дверцы придержал меня за рукав.

— Лекарь. А ведь вы опять что-то знаете. Как тогда с корой. — Он смотрел на меня в упор. — Отчего вам морской путь не люб? Он вернее, лекарь. Англичане возят исправно и быстрее всего.

— Оттого, Николай Мироныч, что удар ждать не станет, — ответил я. — Ни корабля, ни каравана. Надо наверняка.

Купец побледнел, и рука его сама потянулась к затылку, туда, где у него по утрам гудит голова, как он мне жаловался ещё зимой.

— К Рождеству, — проговорил он. — Это ж полгода, а может и дольше выйдет, кто там знает.

— Полгода меня устроят, — согласился я.

Срок этот был велик и для Николая Мироныча, у которого удар уже раз стучался в дверь, и для Кологривова, у которого он стоял на крыльце. Выходило, что караван мне нужен для завтрашнего дня, а для нынешнего корень надо искать здесь, в Петербурге.

Индийский товар уже два века ходит в Европу через голландцев и англичан, и хоть горсть этого корня за такой срок должна была осесть в чьей-нибудь аптеке. Под чужим именем, в дальней склянке, с ярлыком, который никто не читает.

Найти его можно было только по рисунку, а их мне Настя обещала к пятнице.

В пятницу утром она отдала мне двенадцать листов, перевязанных тесёмкой. На каждом был змеиный корень, а над ним ветка с листьями и цветами, и под каждым рисунком её ровным почерком были выведены имена, латинское и индийское.

Терентий и Гришка ушли с этими листами в город, каждый по своей стороне Невского. Я велел им обойти все аптеки и москательные лавки, кроме Функовой на Гороховой, спрашивать, нет ли где такого корня, и ничего не покупать. Если найдут, запомнить место и вернуться ко мне.

Кологривов перехватил меня в коридоре Мариинской, у дверей приёмного, и первым делом доложил о больном на Сергиевской.

— Встал, сударь. Венцы прошли, пульс шестьдесят, ест с аппетитом. — Он хмыкнул. — И велел передать вам, что капли отныне считает сам.

— Хорошо, — кивнул я.

— Теперь про меня. — Старик понизил голос. — Записку вашу я получил. Про лекарство. Так вот что, сударь. Когда оно будет, пробуйте его на мне первом.

— Это ещё зачем? — удивился я.

— Затем, что я старый, меня не жалко. А ежели оно вредное, так лучше пусть на мне узнают, чем на молодом.

— Мне вас жалко, Ефрем Данилыч, — честно ответил я. — Первым его попробую я сам.

Ефрем Данилыч глянул на меня из-под бровей.

— Сами? А ежели что?

— А ежели что, вы меня и откачаете. Уголь вы знаете, белладонну знаете. Лучшего лекаря для этого мне не найти.

Старик крякнул, отвернулся и долго сморкался в огромный клетчатый платок. Потом ушёл к себе в палату, так ничего мне и не сказав.

Порфирий Саввич явился после обеда, с портфелем, и снимал очки он так неторопливо, что новости стали мне ясны раньше слов.

— Дом чист, Михайло Алексеевич, — сказал он. — Запрещения на нём нет, и в залоге он не был. Вдова ждёт нас к пяти.

Хозяйка дома, вдова Гофман, оказалась румяной немкой лет пятидесяти, в чепце с лентами, и встретила меня со стряпчим у ворот. Дом она показывала сама, по-хозяйски, распахивая перед нами двери одну за другой.

На лепнину я почти не смотрел. Печи во всех комнатах были изразцовые, голландские, и тянули ровно, я проверил каждую, поднося свечу к дверце. Подвал оказался сухим, с кирпичным полом. Задние окна второго этажа выходили в сад, где стояла старая яблоня, а флигель на две комнаты, стоявший торцом к улице, имел своё крыльцо прямо на мостовую.

Для кабинета лучше и не придумать. Мои больные будут входить с улицы и уходить на улицу, и ни один из них не пройдёт через комнаты, где живут.

— Вы, господин лекарь, первый покупатель, который смотрит в печку. Все прочие глядели на потолок, — заметила вдова, когда я вылез из-под лестницы, где проверял балку. — Покойный Гофман тоже так смотрел. Он был переплётчик и любил, чтобы всё держалось.

— Я тоже люблю, чтобы держалось, — ответил я.