Лемке открыл рот, чтобы возразить, и закрыл его. Я видел, как он вспоминает, и видел ту минуту, когда он вспомнил.

— Советник Кнопф, — проговорил он медленно. — С Садовой. Брал у меня по полфунта каждую осень, от лихорадки. Лет десять брал. — Он снял очки. — Помер позапрошлой зимой. Ноги опухли, и мочи под конец почти не было.

— Вот его и помяните, когда станете продавать этот корень следующему, — сказал я.

Старый аптекарь долго молчал. Потом взял склянку, унёс её в заднюю комнату, и я услышал, как он лезет на лестницу, к самой верхней полке. Вернулся он, вытирая руки о фартук.

— Какой же корень вам нужен? — спросил он тихо.

— Индийский. На родине его зовут сарпагандхой, змеиной травой. Линней у вас есть?

Раувольфией этот куст назовут лет через семьдесят, и искать его под таким именем в нынешних книгах мне было бесполезно. Искать надо было по змее и по Индии.

Линней у Лемке нашёлся, старый, в кожаном переплёте, с пометками самого Лемке на полях, и мы вдвоём склонились над ним у прилавка. Аптекарь водил пальцем по латыни, бормотал по-немецки и через четверть часа остановился.

— Ophioxylon serpentinum, — прочёл он. — Змеиное дерево змеевидное. Растёт в Индии. — Он поднял на меня глаза. — И ссылка на ван Реде, Михайло Алексеевич. На шестой том «Малабарского сада».

— Что это за книга? — спросил я.

— Голландская, про травы Малабарского берега, в двенадцати томах, с гравюрами в целый лист. Её лет сто двадцать назад делали по приказу тамошнего голландского губернатора, и индийские лекари сами показывали голландцам, какая трава от чего. — Лемке протёр очки фартуком. — Я её видел один раз, молодым. В Академии наук, в библиотеке, в Кунсткамере.

Имя было чужое, но второе слово совпадало, и совпадала Индия. Окончательно меня убедила бы картинка.

— Тогда мне нужна Академия, — сказал я. — И нужен человек, который перерисует эту гравюру так, чтобы по рисунку можно было узнать корень в любой лавке.

— Где же вы такого возьмёте? — спросил Лемке.

— Он у меня есть, — ответил я.

В Академию мы поехали во вторник, после обеда, целым посольством.

Одну Настю к учёным людям барон бы не отпустил, да я бы её одну и не повёз. Поэтому с нами отправились Готье и оба мальчика. Им объявили, что едут они на урок естественной истории, и поняли они из этого одно. В Кунсткамере показывают уродов в банках.

Карету пустили по наплавному мосту на Васильевский остров. Нева под мостом шла тяжёлая и серая, мост покачивался на плашкоутах, и Митя, высунувшись в окно, объявил, что мы сейчас утонем. Этим он был очень доволен, покуда Готье не усадил его обратно рядом со мной.

Кунсткамера стоит на самом берегу, с башней посередине. Пётр Великий собирал для неё всё, чему удивлялся по заграницам, а в одном из её крыльев с тех пор держат библиотеку Академии. У входа меня и моё посольство встретил сторож в засаленном мундире и спросил, по какой надобности.

Библиотекарь оказался сухим немцем лет шестидесяти, в чёрном кафтане и в парике, какие в Петербурге уже почти не носят. Звали его Кнабе. Меня он выслушал со вниманием, а на Настю посмотрел так, как смотрят на кошку, забравшуюся на стол с рукописями.

— Библиотека Академии, сударь, есть место для учёных занятий, — сказал он мне. — Барышням здесь делать нечего. Книгу я вам покажу, извольте. Но срисовывать из неё барышне я не позволю.

— Рекомендую вам, господин Кнабе, — ответил я. — Настасья Петровна Бутурлина.

Кнабе поджал губы. Потом разжал их и оглядел Настю ещё раз, уже иначе.

— Бутурлина, — повторил он. — Та самая? Про которую писал в журнале господин Засекин? Чьи анатомические таблицы её величество изволила отдать в Смольный?

— Та самая, — сказала Настя и глаз не опустила.

Библиотекарь молча повернулся и ушёл в глубину зала, где полки поднимались под самый потолок. Вскоре он вернулся с помощником. Вдвоём они несли огромный том в телячьей коже, величиной с каминный экран, и уложили его на стол у окна.

Лемке прочёл мне у Линнея ссылку на шестой том, и Кнабе нашёл нужный лист быстрее, чем я успел снять перчатки.

На листе, во всю его ширину, стоял куст. Невысокий, с листьями, собранными на стебле по три и по четыре. Мелкие трубчатые цветы сидели на длинных ножках, а ягоды попарно. А внизу гравёр вырезал корень. Толстый и кручёный, он и вправду походил на змею, которая уползает в землю.

Подпись под кустом я разобрал не сразу, она шла латынью и чужими, малабарскими буквами. «Tsjovanna-Amel-Podi».

Такой корень я видел однажды на картинке в учебнике фармакологии, студентом, и узнал его сразу, по этим змеиным изгибам. Сомнений у меня не осталось. Ван Реде сто двадцать лет назад нарисовал ровно то, что мне было нужно.

Готье, который знал латынь лучше меня, склонился над текстом и стал переводить вслух, строку за строкой.

— Цветы белые, с розовым… Ягоды чёрные… Корень снаружи бурый, внутри желтоватый и весьма горек. — Он поднял голову. — Туземцы дают его против укуса змей, мсье. И когда трясёт лихорадка.

И от безумия, как прибавил я про себя. Этого ван Реде мог и не записать, зато мне это было известно и так.

Настя разложила бумагу, открыла коробку с красками и села к листу не торопясь, так, как садится к трудному больному хороший лекарь. Кнабе постоял у неё за плечом минуту, потом другую. А после сам принёс ей второй стул, под краски, и от неё уже не отходил.

Мальчики тем временем извелись. Уродцев в банках Готье им показывать не стал, зато увёл их в круглый павильон по соседству, к Большому Готторпскому глобусу, внутри которого, как ему рассказали, можно сидеть за столом вдесятером и глядеть на звёздное небо. Вернулись они через час, красные и счастливые, и Митя первым делом спросил у меня, что это за трава и отчего её рисуют.

— Индийская, — ответил я. — Корень у неё змеиный. В Индии верят, что мангуст, зверёк вроде нашего хорька, перед дракой с коброй бежит в лес и жуёт этот корень, и оттого кобра не может его отравить.

— А мангуста нам можно? — немедленно спросил Митя.

— Его кобрами кормить надо, — рассудительно заметил Николенька. — А у нас кобр нет.

— Будут, — пообещал Митя, и Готье закрыл глаза.

Настя дописывала корень, когда вдруг заговорила со мной, не поднимая головы.

— Это для Николая Мироныча?

— Для него. И для Ефрема Данилыча, и для всех, у кого удар уже на крыльце.

Кисть у неё остановилась.

— А папеньке он поможет?

— Нет, — сказал я. — Папеньке его нельзя. Сердце у него держится на наперстянке, и пульс от неё и так редкий. Сарпагандха делает его ещё реже. Вдвоём они его уронят.

Настя кивнула и снова повела кистью по корню, медленно, от толстого конца к тонкому.

— Тогда я буду рисовать для других, — сказала она.

Покуда краски сохли, Кнабе из одной любезности провёл меня в анатомическую залу. Мальчиков Готье туда благоразумно не пустил. Там хранились препараты голландца Рюйша, которые Пётр купил лет девяносто назад, и я задержался у них дольше, чем собирался. Жилы в них были налиты красным воском так тонко, что видны были самые мелкие веточки, толщиной в волос, и за девяносто лет воск не потёк и не потускнел. И в моё время так сумел бы не всякий анатом. Настя, которая рисовала для моей книги руку с жилами, подошла к стеклу вслед за мной и долго не могла отойти.

На обратном пути, уже на мосту, я попросил её сделать мне списки.

— Двенадцать, Настасья Петровна. Попроще, одним карандашом. Корень и ветку с цветами. Чтобы было с чем обойти все аптеки и лавки в городе, где торгуют кореньями.

— К пятнице, — ответила она. — Раньше не успею, если делать хорошо.

— Делайте хорошо, — сказал я.

Записку Николаю Миронычу я отправил во вторник вечером и спрашивал в ней одно, нет ли у него на примете купца, который возит товар из Индии. В четверг утром купец сам заехал за мной в больницу в своей тяжёлой карете, от которой шарахались извозчики.