Терентий стоял и молчал, и на лице у него ничего не отражалось.

Потом он вдруг неловко поклонился в пояс, чего я терпеть не могу.

— Не кланяйся. У меня и без того забот довольно.

В Медико-хирургическую академию я поехал в понедельник, и ехал туда совсем не с тем чувством, с каким год назад ехал на Выборгскую.

Тогда я ехал доказывать. Нынче я ехал объяснять, и разница между этими двумя вещами громадна.

Зала оказалась новая, светлая, с высокими окнами, и пахло в ней мелом и свежим деревом, а никак не кислыми щами из подвалов. Народу собралось человек сорок. Я оглядел этих людей и сразу отметил главное. Половина из них была молода.

Профессора сидели передо мной впереди, адъюнкты за ними, а дальше, вдоль стен и в дверях, стояли студенты старших курсов, которых, судя по всему, никто не звал, и они набились сами.

Мне предложили стул.

Это была первая разница, и я её оценил.

— Господин Салтыков, — начал председательствующий, человек лет пятидесяти, с профессорским выговором и цепкими глазами. — Конференция просила вас изложить случай. Излагайте, как вам угодно, хоть с середины, хоть с конца. Перебивать станем.

— Благодарю, что предупредили.

По зале прошёл смешок, и я понял, что хуже уже не будет.

Излагал я сорок минут.

Начал я с падения. С того, что человек встал, работал, считал товар и жаловался на гул в голове, и что именно эти двенадцать часов и есть самое обманчивое, что бывает при ударе в голову. Объяснил, отчего так выходит. Кровь из разорванной жилки копится часами, а не идёт разом, и покуда её мало, мозг терпит.

Потом разложил перед ними признаки. Зрачок, расширившийся справа. Руку, ослабевшую слева. Пульс, упавший с семидесяти до сорока восьми. Дыхание, ставшее редким и глубоким.

И тут в меня полетел первый вопрос, и полетел он из третьего ряда.

— Простите, откуда накрест?

Спрашивал молодой, лет двадцати пяти, в адъюнктском сюртуке.

— Оттуда, что мозг управляет телом накрест. Правая половина его заведует левой стороной тела, левая правой. Это видно на всяком ударе в голову и на всяком человеке, которого разбил паралич.

— Позвольте, — поднялся старик из первого ряда. — Сие утверждали древние, но доказательств тому нет.

— Доказательство сидит у меня в мастерской и просит парусину, — сказал я. — У него была беда справа, а слабела рука слева. Нынче обе руки при нём. Других доказательств у меня для вас нет, ваше превосходительство, а это, полагаю, чего-то стоит.

— Отчего именно справа сверлили? — крикнули от дверей.

— Оттого, что там была припухлость от удара, и оттого, что расширился правый зрачок. Обе приметы указали в одно место. Если бы они расходились, я бы не взялся.

— А если бы удар пришёлся в затылок?

Вот тут я остановился и ответил честно, потому что врать в такой зале смысла не имеет.

— Тогда я бы не знал, куда сверлить, и, вероятно, не стал бы. При ударе в затылок кровь может собраться в таком месте, куда мне без ножа не добраться. Господа, я не стану вам рассказывать, что моя метода годится на все случаи. Она годится на один, и я вам его описал.

По зале прошло движение, и качнулось оно в мою сторону.

Дальше посыпалось всерьёз.

Отчего я не выждал? Оттого, что при таких признаках ждать нечего, счёт идёт на часы, а не на дни.

А эфир при угнетённом дыхании отчего? Оттого, что самой малой мерой и под счёт, и я объяснил, где тут граница и что делать при шести вдохах.

Чем вымывал? Тёплой водой и слабой известковой.

Отчего вернул кость на место, а не выбросил? Оттого, что она живая и прирастает, и если её выбросить, под кожей останется провал, а в провале мозг беззащитен.

Этот вопрос задал председательствующий, и, услышав ответ, он что-то пометил у себя.

А потом поднялся маленький сухой профессор с самого края и задал единственный вопрос, которого я боялся.

— Господин Салтыков. Вы человек молодой и, я вижу, дельный. Ответьте мне вот на что. Ежели бы вы ошиблись и мастер ваш умер под ножом, что бы вы сказали нынче?

В зале стало тихо.

— Сказал бы то же самое, — ответил я.

— Извольте пояснить.

— Поясню. — Я поднялся, потому что сидя такое не говорят. — Признаки были те, какие были, и указывали они туда, куда указывали. Ошибиться я мог. Всякий может. Но ежели бы я не взялся, он умер бы наверняка и к вечеру, и умер бы при мне, без всякой ошибки с моей стороны, и я бы сидел нынче перед вами чистый. Вот это, господа, и есть самое паршивое в нашем ремесле. Тому, кто не берётся, никогда ничего не бывает.

Маленький профессор кивнул мне и сел.

Кончилось всё через два часа.

Председательствующий поднялся и сказал следующее.

Что конференция находит изложенный случай заслуживающим внимания. Что о нём составят записку. Что вопрос о том, следует ли признать таковую операцию допустимой при описанных признаках и без явного перелома, конференция полагает открытым и передаст на рассмотрение.

— А покуда, господин Салтыков, — прибавил он, — позвольте от себя лично. Вы нынче объяснили нам одну вещь, которой мы не знали. Это, поверьте, случается тут не всякий год.

Уходил я под шум, и в дверях меня перехватили сразу трое студентов, и все трое спрашивали одно и то же. Где можно видеть трепан.

До второго разбирательства у меня оставалось три дня, и пришлись они на первую неделю поста.

Город переменился у меня на глазах разом. Масленая кончилась, балаганы с Адмиралтейской свезли, ледяные горы стояли пустыми и уже оседали. Театры закрылись до Пасхи. Гостей не звали, званых обедов не давали, и в домах сделалось тихо, как бывает только в пост.

В доме на Литейной тишина продержалась ровно до среды.

Я приехал к обеду и ещё в передней услышал грохот, который ни с чем не спутаешь. Удар, топот и восторженный вопль в два голоса.

— Митя! Николенька! — гремело откуда-то сверху.

Я поднялся и застал полную картину.

Митя с Николенькой играли в зале. Ковёр был скатан и стоял у стены. Мебель сдвинута. Посреди залы, на полу, лежал мяч, кожаный, туго набитый, размером с кулак, а Николенька держал в руках биту, выструганную из доброй доски.

Дарья Гавриловна стояла в дверях, скрестив руки.

— Матушка, мы в лапту!

— Я вижу, что вы в лапту. Я уже одно окно у вас видела, зимой, в столовой. Вон из залы.

— Так на дворе снег!

— На дворе снег, а стекло денег стоит.

— Дарья Гавриловна, — сказал я, — а дозвольте вступиться.

Она обернулась.

— И вы туда же?

— И я туда же. Только на условиях.

Через четверть часа мы играли на заднем дворе, где снег был утоптан и где до окон было далеко.

Правила я знал, потому что лапта в этом веке игра всеобщая и играют в неё все, от мужиков до кадетов, а Суворов, сказывают, велел учить ей солдат ради силы и глазомера. Чертят на снегу две черты: одна — город, другая — кон. Одна партия в поле, другая бьёт. Бьющий лаптой отправляет мяч подальше, бежит до кона и обратно, а полевые ловят и норовят его осалить.

Народу набралось больше, чем я рассчитывал.

Митя с Николенькой, разумеется. Гришка, которого подрядили подавать мяч, потому что подавать он умел. Двое дворовых мальчишек, набежавших на шум. Настя, объявившая, что станет вести счёт и играть не будет, и через десять минут игравшая в поле яростнее всех.

И Павел.

Его вывели на крыльцо и усадили на стул, в тулупе, с костылями рядом, и он с этого стула немедленно принял на себя обязанности верховного судьи.

— Кон дальше! Дальше кон, я сказал! Что это за кон в пятнадцать шагов, тут младенец добежит!

— Павел Алексеевич, тут снег!

— А у вас ноги на что?

Барон явился на шум и первым делом объявил себя судьёй вторым, после чего они с Павлом немедленно поссорились.

Играли мы часа полтора.

Я взял биту на третьем заходе, и вот тут со мной случилась занятная вещь.