Дядя взял письмо, однако не вскрыл сразу. Его пальцы дрогнули, и впервые с момента возвращения я увидела, как тяжело ему даётся одно только прикосновение к следу брата.

— Откройте, — сказала я.

Адриан сломал печать. Письмо было коротким.

«Брат.

Если ты читаешь эти строки, значит, я не успел сказать тебе лично.

Я больше не доверяю столичному дому. Рован задаёт вопросы, которых не должен задавать, а люди Морвенов слишком часто оказываются рядом с нашими архивами.

То, что мы обещали хранить, перенесено.

Ты поймёшь куда, если вспомнишь день, когда мы решили доказать отцу, что кровь сильнее камня, а до ужина просидели взаперти за портретом первого хранителя.

Сам ты пройти не сможешь.

Возьми с собой мою дочь.

И, Адриан… если со мной что-нибудь случится......

Дядя перечитал последнюю строку, потом ещё раз вернулся к середине.

— Пять лет, — произнёс он глухо. — Он написал это незадолго до смерти, но не успел дописать.

— Ты понял, где ключ?

Адриан закрыл глаза.

На его лице появилась боль, но рядом с ней — понимание.

— Северный дом. Зал предков.

— Что произошло за портретом?

Он посмотрел на меня.

— Мы были детьми. Твой отец уверял, что за гербом первого хранителя есть проход, потому что однажды видел свет в камне. Я не поверил, и мы решили проверить ночью. Стена открылась на несколько мгновений, но только когда он порезал ладонь. Мы успели пролезть внутрь, а обратно выбраться не смогли, потому что ни один из нас не был хранителем. Отец нашёл нас только к вечеру.

— Значит, ключ там.

— Не в зале, — медленно ответил Адриан. — За портретом есть проход, который никогда не открывался для меня. Твой отец оставил ключ в месте, куда мог войти только признанный хранитель.

Наверху прогремел ещё один удар, затем послышались шаги.

Каэль появился в проёме с обнажённым мечом. На рукаве была чужая кровь, лицо оставалось спокойным, но тени за его спиной двигались слишком быстро.

— Дом очищен, — сказал он. — Трое задержаны, остальные ушли через старый водосток. Они искали нижний архив и договор.

Я протянула ему письмо.

Каэль быстро прочёл, после чего поднял взгляд на Адриана.

— Сколько до северного дома?

— Если менять лошадей и не останавливаться надолго — около половины дня.

— Значит, выезжаем сейчас.

— Во дворце начинается кризис, — напомнил Грейвс, появившийся за ним. — Принц Ренан потребует объяснений, а слухи нужно опровергать до вечера.

— Без ключа любое опровержение станет словами против слов, — ответила я.

Поверенный замолчал.

Сверху продолжал гудеть потревоженный дом. Где-то работали люди Каэля, уносили раненых, допрашивали захваченных, собирали оброненные знаки и оружие. В городе уже спорили о праве Алардов на корону. Во дворце, вероятно, собирался совет. Кассиан наверняка знал, что Ливия провалилась, а Исолда впервые перестала ждать и нанесла открытый удар.

План, который восемь лет назад привёл меня на плаху, больше не скрывался в чужих спальнях и семейных письмах.

Я посмотрела сначала на пустой тайник, а потом на письмо отца, и смысл его последних действий вдруг стал пугающе ясным. Он успел вынести ключ из дома и спрятать его подальше от тех, кто уже шёл за ним. Успел защитить наследие Вейров, запутать следы и оставить мне возможность однажды его найти. Только самого себя спасти уже не успел.

— Отправьте Ренану сообщение, — сказала я. — Пусть не открывает коронное разбирательство без нас и не показывает копии договора никому из совета.

— Он спросит, куда вы уехали, — заметил Грейвс.

— На север.

Пока в доме Вейров заколачивали разбитые окна, перевязывали раненых и торопливо готовили лошадей, в другой части столицы уже решали, как далеко позволить Элиане уехать.

Старый особняк возле Королевского сада выглядел почти мирно. За высокими окнами горел ровный свет, слуги говорили вполголоса, а экипажи проезжали мимо закрытых ворот, не задерживаясь и не привлекая внимания. Лишь хозяйка дома не разделяла этого спокойствия. Она сидела возле камина, опустив левую руку на подлокотник кресла, и смотрела, как под кожей проступает тонкая красная линия.

Первый шип появился вскоре после возвращения Элианы Вейр с севера.

Исолда не сразу связала боль с Терновым договором. Несколько дней она объясняла её усталостью, потом приказала проверить защиту дома, сменила лекаря и даже уничтожила все настойки, которые готовились без её личного надзора. Но обычная болезнь не оставляла на запястье рисунок разорванного тернового круга, а вместе с болью не приносила воспоминания о событиях, которые ещё не наступили.

Видения приходили обрывками и исчезали прежде, чем их удавалось выстроить в правильном порядке. Исолда видела серое небо над площадью, Элиану возле плахи, белого ворона и Каэля Ардена, который пробивался сквозь стражу. Иногда перед ней возникал принц Ренан с побелевшими губами, а возле его ног катился опрокинутый кубок. Затем картины сменял почерневший Терновый договор, и шипы смыкались уже вокруг её собственной руки. Договор показывал ровно столько, чтобы наказание нельзя было принять за случайность.

План, рассчитанный на годы, в будущем почти удался, однако в последнюю минуту произошло нечто, чего Исолда не предусмотрела. Нарушение не осталось безнаказанным, и древняя клятва каким-то образом перенесла последствия назад, заставляя её расплачиваться за поступки, которые в нынешнем времени ещё только предстояло совершить.

Поначалу Исолда не понимала, где именно допустила ошибку, поэтому не спешила и наблюдала.

Перемены в Элиане можно было бы объяснить севером, страхом или внезапно проснувшейся гордостью. Она ещё почти не знала Кассиана в этой жизни и не успела полюбить его, однако уже смотрела на предполагаемый брак как на ловушку, хотя прежде должна была увидеть в нём спасение от одиночества и материнского недовольства. Она слишком быстро вернула Адриана, слишком уверенно пошла против Рована и заранее защищалась от ударов, которые никто ещё не успел нанести.

Окончательно сомнения исчезли на балу.

Каэль Арден тоже вёл себя не так, как должен был. Не искал повода приблизиться, не пытался заслужить доверие и не объяснял Элиане, почему ей следует его слушать. Он словно уже знал, в какой момент вмешательство превращается в давление, а молчание — в ошибку, которую невозможно исправить. Между ними существовало понимание, слишком глубокое для нескольких встреч и слишком болезненное для только зарождающегося чувства.

Они помнили.

Не обязательно одинаково и не обязательно всё, но достаточно, чтобы ломать события раньше, чем те успевали повториться.

Поэтому Исолда сначала действовала осторожно. Она проверяла людей Рована, наблюдала за письмами, позволяла союзникам совершать небольшие шаги и смотрела, как быстро Элиана на них отреагирует. Ей нужно было понять не только то, что девушка знает, но и то, чего пока не успела вспомнить.

Первую записку о проснувшемся вороне Исолда продиктовала Тевису как проверку, почти дословно повторив увиденное в видениях. Вторую, с указанием на место погребённых клятв, отправила через дворцового слугу, когда увидела Элиану и Каэля вместе. Записка была приманкой: если Элиана помнит прошлую жизнь, она откроет нижние двери и сама покажет, где спрятана кровная печать.

Теперь осторожность стала роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Договор уже начал забирать свою цену, и с каждым днём она чувствовала, как отведённое ей время становится короче, а значит, медлить уже нельзя. Она должна довести начатое до конца, увидеть сына на троне и только после этого позволить себе уйти, зная, что всё, ради чего она столько лет шла по этому пути, не исчезнет вместе с ней.

— Миледи, герцог Морвен прибыл, — сообщил слуга, остановившись у двери кабинета.