Минут через двадцать тропа незаметно пошла вверх. Подъём был совсем пологим, но лошади сразу сбавили шаг, а воздух, казалось, стал ещё тяжелее. Лютый машинально коснулся амулета под плащом и сразу почувствовал, что камень изменился. Теперь он уже не просто сохранял привычное тепло — серебряная оправа ощутимо нагрелась, заставив его поморщиться. Достав артефакт наружу, он несколько секунд молча рассматривал белое сияние, которое становилось всё ярче. Тонкие руны на поверхности мерцали короткими вспышками, словно отзывались на биение его сердца, и это зрелище нравилось ему всё меньше.

Он уже собирался убрать амулет обратно, когда впереди раздался голос дозорного.

— Командир...

Лютый сразу уловил интонацию. В ней не было испуга, не было даже тревоги. Только растерянность человека, который увидел нечто совершенно непонятное. Он пришпорил коня и быстро подъехал ближе. Несколько человек уже спешились и молча смотрели себе под ноги, не решаясь ни заговорить, ни сделать следующий шаг.

Лютый тоже перевёл взгляд на дорогу.

На влажной земле отчётливо отпечатались следы копыт. Совсем свежие, с ещё не осыпавшимися краями, они выглядели так, словно были оставлены всего несколько минут назад. Машинально проследив их направление, он вдруг почувствовал, как по спине медленно пробежал холод. Следы уходили не туда, куда двигался отряд. Они тянулись им навстречу.

Не веря собственным глазам, Лютый опустился на одно колено и коснулся пальцами влажной земли. Он внимательно рассмотрел отпечаток, задержав взгляд на каждой детали. Размер совпадал. Подкова была той же формы. А на внешнем краю отчётливо виднелся небольшой скол, который он прекрасно помнил ещё при планировании отъезда, когда кузнец предлагал заменить подкову гнедому мерину, шедшему третьим в колонне.

Ошибиться было невозможно.

Лютый медленно поднялся и ещё раз посмотрел сначала на следы, затем на собственный отряд, словно надеясь найти хоть какое-то разумное объяснение. Но никто не произнёс ни слова, а по лицам его людей стало понятно, что каждый уже пришёл к тому же выводу, что и он сам.

Навстречу им уходили следы их собственных лошадей. Так, будто всего несколько минут назад этот же самый отряд уже проходил здесь.

До рассвета оставалось совсем немного, поэтому мы всё же позволили себе короткую передышку. Люди занялись лошадьми, проверили оружие и перевязки, Мира ещё раз осмотрела раненых, а Кассиана посадили отдельно под охраной, не снимая с него пут. Никто не говорил о полноценном отдыхе — все понимали, что вторая группа уже могла быть далеко впереди, однако ехать дальше в том состоянии, в котором мы оказались после нападения, было бы ещё глупее.

Я почти не спала. Сидела у остывающего костра, смотрела, как сереет край неба, и то и дело переводила взгляд на Каэля. Он тоже не отдыхал так, как следовало бы человеку после серебряных цепей. Если не учитывать того, что Мира буквально заставила его хотя бы несколько минут провести сидя, а не на ногах. Стоило ей отвернуться, как он уже снова начинал что-то обсуждать со своими людьми, проверять дорогу или отдавать распоряжения. К рассвету я окончательно убедилась, что если Каэля не остановить силой, то понятие «покой» он воспринимает исключительно как занятие для других.

Как только стало достаточно светло, чтобы уверенно различать дорогу, мы снова двинулись на север.

Кассиан ехал впереди под охраной двух людей Каэля и дяди, со связанными за спиной руками и таким выражением лица, будто пленение было всего лишь неприятным недоразумением, которое скоро исправят. Я почти не смотрела в его сторону. Ещё несколько часов назад меня наверняка занимало бы, что он думает, почему решился на нападение и насколько далеко готов зайти, но сейчас все эти вопросы отступили куда-то на второй план, потому что Каэль держался в седле слишком прямо. И именно это беспокоило меня сильнее всего.

Я уже успела понять, что чем хуже ему становилось, тем меньше он позволял себе показывать слабость. Даже после того как с него сняли серебряные цепи, он отказался от помощи, самостоятельно поднялся с земли, проверил людей и даже успел отдать несколько распоряжений, пока Мира не поймала его за здоровую руку и не сообщила, что ещё одно геройское движение она расценит как личное оскорбление. Каэль посмотрел на неё так, словно собирался возразить, однако спорить всё же не стал, и только тогда я увидела, насколько сильно побледнело его лицо.

Сейчас он ехал рядом со мной, держа поводья левой рукой. Правую он почти не двигал. Рукав пришлось разрезать ещё на дороге, и под чистой повязкой, которую наложила Мира, проступали тёмные пятна. Серебро оставило глубокий ожог выше локтя и ещё один на плече, там, где вторая цепь затянулась вокруг груди. Мира уверяла, что опасности для жизни нет, если не считать совершенно неуместного желания пострадавшего немедленно провести остаток дня верхом, но мне от этого спокойнее не становилось.

Несколько раз я ловила себя на том, что смотрю не на дорогу, а на его руку. Каэль первые два раза сделал вид, что ничего не заметил, на третий повернул голову.

— Если Вы продолжите проверять, на месте ли моя рука, она от этого быстрее не заживёт, — произнёс он, и уголок его рта едва заметно дрогнул. — Мира обещала, что я её сохраню.

— Мира сказала, что Вы сохраните руку, если будете выполнять её распоряжения, — напомнила я, придерживая лошадь, когда дорога пошла под уклон. — Насколько я успела заметить, выполнять чужие распоряжения вы умеете значительно хуже, чем отдавать собственные.

— Несправедливое обвинение. Я уже почти час ничего не делаю.

— Вы едете верхом после того, как вас дважды обожгли серебром.

Каэль задумался, будто действительно пытался понять, почему я считаю это нарушением покоя, а потом посмотрел на меня с той невозмутимостью, которая сейчас раздражала гораздо сильнее обычного.

— Лошадь выполняет большую часть работы.

Я не удержалась и уставилась на него. После всего, что произошло на дороге, после серебряного контура, цепей и того мгновения, когда он снова оказался передо мной на коленях почти так же, как когда-то на площади, мне меньше всего хотелось спорить о том, кто именно сейчас выполняет работу — Каэль или его несчастная лошадь.

— Хотите узнать, что я думаю о Вашей способности оценивать собственное состояние?

— Подозреваю, что ничего приятного.

— Тогда впервые за утро Вы правильно оценили ситуацию.

Он тихо усмехнулся, но почти сразу поморщился и сделал более осторожный вдох. Движение получилось настолько коротким, что кто-нибудь другой, возможно, его и не заметил бы, однако я последние полчаса следила за Каэлем внимательнее, чем за дорогой, поэтому сразу придержала лошадь.

— Остановитесь, — сказала я, и, когда он повернул ко мне голову с явным намерением возразить, добавила: — Нет, даже не начинайте. Я видела.

— Что именно? — поинтересовался он с таким спокойствием, будто действительно не понимал, о чём речь.

— Как Вам больно дышать.

— Мне не больно дышать, просто...

— Каэль.

Он замолчал на полуслове, посмотрел на меня и едва заметно покачал головой.

— Когда Вы произносите моё имя таким тоном, спорить становится почти бессмысленно.

— Рада, что вы наконец это заметили. Остановитесь.

На этот раз он послушался. Мы отвели лошадей немного в сторону, освобождая дорогу остальным, и Каэль спешился первым. Вернее, попытался сделать это так, словно был совершенно здоров, но стоило ногам коснуться земли, как он на мгновение замер, придерживаясь здоровой рукой за седло.

Я уже была рядом.

— Только не говорите, что всё хорошо.

— Я собирался сказать, что немного не рассчитал движение.

— Разумеется. А серебряные цепи здесь совершенно ни при чём.

— Я начинаю подозревать, что сегодня Вы настроены мне не верить.

— Сегодня? — переспросила я, и он всё-таки улыбнулся.