Адриан смотрел долго. Потом выдохнул.

— Говоришь как твой отец.

Я сжала тетрадь.

— Тогда завтра мы пойдём к Ровану не с мечом, а с документами.

Грейвс тут же ожил.

— С документами, свидетелями, протоколом ночного нападения, показаниями Финна, списками лекарственных закупок и временным запретом на доступ к любым бумагам Вейров.

Мира подняла флакон с серым пеплом.

— И этим.

— И этим, — согласился Грейвс. — Хотя в суде это придётся объяснять аккуратно. Желательно без фраз “дом запомнил чужую руку”, если мы не хотим потерять половину канцелярии на обмороках.

Адриан посмотрел на пластину договора.

— Оригинал забираем?

— Нет, — сказала я.

— Почему?

— Потому что если Исолда хотела проверить, проснулся ли дом, она может ждать, что мы вынесем наружу самое важное, а значит не вынесем.

Каэль кивнул.

— Оттиск?

Грейвс уже доставал из сумки тонкий серебряный лист.

— Оттиск без изъятия оригинала, — Грейвс уже доставал из сумки тонкий серебряный лист. — Понадобятся чистая печать и кровь хранителя.

Все посмотрели на меня.

— Сегодня у всех удивительно много планов на мою кровь, — устало заметила я.

Адриан мрачно сказал:

— Добро пожаловать в старый род.

— Благодарю. Очень гостеприимно.

Оттиск сделали там же, в Зале клятв. Грейвс работал осторожно, почти нежно, и даже Адриан его не торопил. Я дала три капли крови — не больше. Кулон нагрелся. Серебряный лист принял не весь договор, только те строки, которые дом позволил вынести: о добровольном отказе Морвена, о праве Алардов, о хранительстве Вейров, о невозможности переписать договор через брак, яд, подлог, удобную смерть или ложное лишение имени.

И короткую строку с обратной стороны:

Нарушитель увидит расплату прежде, чем терн сомкнётся.

Грейвс перечитал оттиск трижды.

— Этого хватит, — сказал он.

— Для суда?

— Для начала войны в приличных выражениях.

— Почти утешили.

— Я не ставил такой цели, миледи.

Когда мы поднялись наверх, ночь уже серела.

Дом Вейров был другим. Не ожившим сказочно, нет. Просто теперь в нём горели лампы, которых раньше не было. Слуги двигались быстрее. Люди Каэля стояли у окон. Северяне Адриана — у дверей. У кухни тихо плакала Нелли, а рядом с ней сидел Финн, бледный, с чашкой в обеих руках.

В малой часовне под белой тканью лежал Грегор Торн, и я невольно остановилась у порога, заметив Адриана, который молча стоял рядом с телом.

— Я не прощу им его, — сказал он.

— Я тоже.

— Ты знала его ребёнком всего несколько дней.

— Достаточно, чтобы помнить, что он был жив.

Адриан посмотрел на меня, и в его глазах на миг появилось что-то усталое и родное.

— Ты выросла, племянница.

Я улыбнулась.

Слабо, но по-настоящему.

Потом повернулась к Грейвсу.

— Через час отправьте официальное уведомление Ровану Элсмеру.

— С каким содержанием?

— Дом Вейров требует его явки для дачи объяснений по факту незаконного доступа к архивным сведениям, финансовых переводов через счета Селесты и лекарственных закупок, связанных с поставщиком “Морн и сыновья”.

Грейвс кивнул.

— Формулировка хорошая, но сделаю её  еще неприятнее.

— Сделайте так, чтобы он пришёл.

— Тогда добавлю: в случае отказа документы будут переданы в коронную канцелярию без его объяснений.

Мира, стоявшая у окна, сказала:

— Он придёт.

Каэль посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что такие люди всегда приходят туда, где ещё надеются управлять разговором.

Я подошла к окну.

Город уже просыпался, где-то вдали стучали колёса первой кареты, над крышами лежал обычный серый рассвет, в который люди открывают лавки, идут на рынок, ругают слуг за холодный чай и не знают, что ночью в одном старом доме нашли договор, благодаря которому их короли всё ещё сидят на троне.

Исолда Морвен, возможно, не ложилась вовсе, Рован Элсмер наверняка уже получил первые вести, Кассиан узнает к полудню, а Ливия чуть раньше, если всё ещё умеет слушать у дверей лучше, чем говорить правду.

Я положила ладонь на футляр с оттиском.

— Тогда пусть приходит, — сказала я. — Сегодня дом Элсмеров узнает, что Вейры больше не просят ключи от собственных дверей.

Рован Элсмер приехал через два часа после рассвета, хотя в официальном уведомлении Грейвс не указывал точного времени и лишь просил явиться в дом Вейров до полудня.

Я стояла у окна малого зала и наблюдала, как карета остановилась перед воротами. Кучер слишком резко натянул поводья, лошади вскинули головы, и одна из них недовольно ударила копытом по мокрой мостовой. Видимо, ехали быстро, почти не останавливаясь, потому что на боках животных темнел пот, а колёса кареты были забрызганы грязью до самых ступиц.

Рован выбрался первым.

Даже после такой дороги он выглядел безупречно. Тёмный сюртук сидел ровно, перчатки были застёгнуты, ни один волос не выбился из аккуратной укладки. Правда, слуга, подававший ему трость, получил её обратно слишком резко, а прежде чем войти в ворота, Рован на несколько мгновений остановился и осмотрел двор.

Он заметил людей Каэля у крыльца, северян Адриана возле бокового входа и ещё двоих, которые стояли у ворот под видом обычной домашней охраны. Потом перевёл взгляд на герб Вейров и только после этого пошёл к дому.

Он считал.

Я хорошо знала эту его привычку, хотя раньше принимала её за внимательность. Рован всегда считал людей за столом, открытые двери, полученные письма, пропущенные слова и чужие слабости. Даже во время семейного ужина он будто вёл незримый список того, что однажды сможет использовать.

Следом за ним из кареты вышел Берн. Управляющий держался за поручень обеими руками и спускался осторожно, словно боялся оступиться, хотя ступени были сухими. Когда он поднял голову и увидел людей у крыльца, лицо у него стало таким, будто он наконец понял: хозяин привёз его не защищать, а при необходимости отдать первым.

— Он взял Берна с собой, — сказала Мира, стоявшая у стены.

Она держала в руках чашку, но кофе почти не пила, и я подозревала, что чашка нужна ей только затем, чтобы выглядеть обычной служащей дома, а не человеком, способным за несколько секунд уложить гостя на пол.

— Я рассчитывала, что возьмёт, — ответила я.

— Вы сказали это так спокойно, что я почти поверила, будто всё идёт по плану.

— А разве нет?

Мира задумалась, потом слегка пожала плечом.

— Я не люблю планы, в которых ночью умирают люди.

Я перевела взгляд на двор. Грегор все еще лежал в малой часовне, и северяне Адриана уже отправили гонца к его семье. Мне всё ещё вспоминался рукав его плаща, волочившийся по полу, и от этого воспоминания становилось тяжелее, чем от всех бумаг на столе.

— Я тоже, — сказала я.

Каэль стоял возле двери, скрестив руки на груди, и до этого молчал. Теперь он посмотрел в окно, оценил расстояние от кареты до крыльца и спросил:

— Берн видел Финна?

— Пока нет, — ответила Мира. — Но увидит, как только войдёт в зал.

— Хорошо.

Я обернулась.

— Вот вы бы точно сказали «удобно».

— Нет. В этот раз действительно хорошо.

— Значит, я начинаю плохо вас понимать.

— Это улучшение.

Я едва не улыбнулась, но рядом с камином тяжело вздохнул Адриан.

Он сидел в кресле, хотя за последние полчаса уже трижды вставал, проходил по комнате и снова садился. Кожаный ремень Грегора по-прежнему был спрятан у него за пазухой, но иногда Адриан машинально касался груди, словно проверяя, не потерял ли.

— Вы закончили? — спросил он. — Потому что люди Морвенов убили моего человека, а вы обсуждаете, кто из вас удачнее подбирает слова.

Грейвс, раскладывавший документы на длинном столе, даже головы не поднял.