Он заметил ключи на столе и помрачнел.

— У Берна?

— Да.

Адриан взял один из них, повертел в пальцах и положил обратно.

— Что теперь?

— Пригласим Ливию.

Он нахмурился.

— Не люблю девушек, которые сначала плачут, а потом вонзают нож в спину.

— Тогда утро Вам не понравится.

— Последние два дня мне вообще мало что нравится.

Я посмотрела на дядю. Он выглядел усталым, а у виска появилась новая складка, которой ещё утром не было. Письмо отца находилось у него за пазухой вместе с кожаным ремнём погибшего, и всё же Адриан стоял здесь, потому что месть нельзя было начинать с первого человека, попавшегося под руку.

Я снова взяла ключи. Рован ещё не был побеждён. Он по-прежнему мог лгать, договариваться, использовать связи и выставлять себя заботливым мужем, которого оклеветала неблагодарная падчерица, но впервые сидел за закрытой дверью без ключей и ждал, что решат другие.

— Пусть Ливия приезжает, — сказала я. — Пора узнать, как она поведёт себя, когда поймёт, что чужую жизнь уже не получится примерить как новое платье.

Ключ лежал на тёмном бархате и выглядел именно так, как должна выглядеть вещь, пережившая несколько поколений хозяев: серебро давно потемнело, края круглой головки стёрлись, а на бородке остались мелкие царапины, потому что люди, в отличие от семейных легенд, редко обращаются со старинными вещами бережно. Они роняют их, торопятся, задевают замок, а потом передают детям и уверяют, что каждая царапина появилась во время какого-нибудь важного исторического события.

На самом деле ключ сто двадцать лет открывал малый счётный архив в западном крыле столичного дома Вейров. Там хранились земельные описи, старые долговые книги и договоры с поставщиками, среди которых попадались записи о покупке восьми бочек северного мёда, двадцати четырёх оконных задвижек и одного чрезвычайно дорогого кресла, происхождение которого Адриан уже полчаса пытался выяснить.

— Семьдесят золотых за кресло, — сказал он, не отрывая взгляда от старой книги. — Надеюсь, оно хотя бы умело разговаривать.

— Судя по тому, что через два года его снова обили, разговаривало оно недостаточно убедительно, — отозвался Грейвс и перевернул страницу, стараясь не задеть рукавом чернильницу. — Или прежняя ткань обладала свойством оскорблять гостей.

— За семьдесят золотых оно обязано было самостоятельно встречать посетителей, усаживать их и сообщать хозяину, стоит ли предлагать ужин, — продолжил Адриан, после чего недоверчиво посмотрел на следующую строку. — Здесь ещё указана доставка с севера. Значит, кто-то вёз кресло через два перевала, хотя в столице, насколько я помню, мебель тоже существовала.

— Возможно, предок хотел именно северное кресло, — предположила Мира, стоявшая возле окна. — Люди часто платят больше, если вещь доставляет достаточно неудобств.

— Вы сейчас говорите о мебели или о браке? — спросил Адриан.

— Я говорю о людях, милорд, — спокойно ответила Мира и чуть отодвинула занавеску. — Карета леди Рейн пока не показалась, поэтому можете продолжать расследование. Вдруг кресло связано с заговором.

Томас, расставлявший чайные чашки на небольшом столике у камина, кашлянул слишком вовремя. Я тоже улыбнулась, хотя утро начиналось далеко не весело. После задержания Рована дом наполнился людьми, бумагами и непривычным движением. Одни слуги переносили сундуки из комнат, которые годами считались закрытыми по распоряжению графа Элсмера, другие сверяли описи, а третьи внезапно вспоминали, что прежний распорядитель никогда официально не получал права распоряжаться имуществом Вейров. До рассвета Каэль оформил протокол временного задержания от имени теневой гвардии. На двадцать четыре часа Рован оставался под охраной до решения коронной канцелярии, поэтому его не держали в частном доме без законного основания.

Грейвс с рассвета отправил три уведомления в коронную канцелярию и теперь ждал ответов с видом человека, лично обвинённого в медлительности государственных служащих. Мира расставила наблюдение возле дома, хотя никто из её людей не должен был показываться Ливии на глаза. Каэль почти не вмешивался в подготовку, но дважды проверил окна, один раз прошёл по соседней галерее и поставил у заднего выхода человека, которого я не заметила, пока тот сам не поклонился.

На фоне всего происходящего история с креслом казалась почти нормальной семейной заботой, и потому я не торопила дядю. Мне нравилось слушать, как он ворчит на расходы давно умерших Вейров, потому что в его голосе дом переставал быть мрачным хранилищем старых тайн и снова становился местом, где люди покупали слишком дорогую мебель, спорили из-за ткани и забывали объяснить потомкам, зачем им понадобились двадцать четыре оконные задвижки.

— Я всё равно найду это кресло, — заявил Адриан, закрывая опись. — Если оно пережило столько лет, то обязано ответить хотя бы на один вопрос.

— Не думаю, что оно станет разговорчивее с возрастом, — заметила я.

— Тогда продадим его за восемьдесят золотых и напишем в новой описи, что оно принадлежало основателю рода.

— Вы собираетесь обмануть покупателя?

— Нет, потому что я не назвал имя основателя. У нас наверняка был предок, который хотя бы однажды сидел в кресле.

Грейвс тяжело вздохнул, и я поняла, что поверенный уже мысленно составляет документ, запрещающий Адриану участвовать в продаже родового имущества.

Каэль стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и наблюдал за нами с тем выражением, которое у него заменяло улыбку.

— Вы можете хотя бы сделать вид, что участвуете в обсуждении, — обратился к нему Адриан. — Иначе складывается впечатление, будто вас поставили охранять кресло.

— Я участвую, — ответил Каэль. — Кресло подозрительно.

— Вот видишь, Элиана? — Адриан повернулся ко мне. — Поэтому я не женат. Если слишком долго общаться с людьми теневой гвардии, начинаешь считать нормальным разговор, состоящий из трёх слов.

— Вы не женаты потому, что воспринимаете любой вопрос о чувствах как покушение, — сказала я.

— Чувства часто заканчиваются покушением. Просто не сразу.

— А до покушения люди иногда успевают пожениться.

— Именно поэтому я предпочитаю осторожность.

Мира отвернулась к окну, однако уголок её губ дрогнул. Каэль посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое. За последние дни между нами появилось слишком много таких мгновений, коротких и внешне незначительных, а потому особенно опасных. 

Я снова посмотрела на ключ. На старом серебре не было ничего необычного, хотя утром мастер из людей Каэля нанёс на металл тонкий прозрачный состав, которым пользовались в коронном архиве, когда требовалось выяснить, кто прикасался к запечатанным вещам. Смесь не пахла, не оставляла видимого следа и проявлялась только под действием специального порошка.

Мы не ждали, что Ливия обязательно возьмёт ключ. Главная цель была проще: показать ей старую вещь Вейров, посмотреть на первую реакцию и позволить выдать знания. Состав нанесли на случай, если любопытство окажется сильнее осторожности.

После нападения на дом я больше не любила оставлять случайностям слишком много свободы.

— Она едет, — сказала Мира, отступая от окна. — Карета леди Рейн свернула с Королевской улицы. Она без камеристки, рядом только лакей, а кучер тот же, который отвозил её после бала.

— Одна? — переспросил Адриан и нахмурился. — Необычно для девушки её положения.

— Значит, не хочет лишних свидетелей, — ответил Каэль и перевёл взгляд на меня. — Или не доверяет камеристке.

— Возможно, просто хочет поговорить со старой подругой наедине, — сказала я, хотя сама в это уже не верила.

Комната изменилась почти сразу. Грейвс ушёл в библиотеку, Мира скрылась за узкой панелью, а Томас завернул ключ в тёмную ткань и передал мастеру, ожидавшему в соседнем помещении. Его должны принести чуть позже и будто бы случайно.