— Она поймёт, — тихо сказала Мира.

— Я рассчитываю.

— И придёт?

— Нет.

Я вывела первую строку.

Её светлости герцогине Исолде Морвен.

— Тогда зачем приглашать? — спросил Адриан.

— Она пришлёт ответ. Очень вежливый. Очень холодный. — Я закончила строку. — И в этом ответе будет первая ошибка.

Адриан некоторое время молча смотрел на меня.

— Ты действительно дочь своего отца.

Раньше эта фраза ранила бы. Теперь я лишь крепче сжала перо.

— Но теперь я ещё и его наследница.

За окном дождь прекратился.

В доме Вейров всё ещё было тихо, однако тишина больше не ждала. Она работала. Люди Миры следили за мальчишкой Берна в лечебном квартале. В доме Элсмеров независимые врачи изучали настойки Селесты. Передо мной лежали первые показания о составе, который должен был сделать кровь Вейр послушной чужой руке.

Я дописала приглашение и прижала к серебряному воску печать. Белый ворон в терновом круге лёг чётко, без единого разрыва.

— Отправить? — Томас вернулся в зал и остановился возле стола.

Я посмотрела сначала на печать, потом на показания доктора Раля и лишь после — на Каэля.

— Да. Пусть герцогиня Морвен узнает, что настойка не дошла до нужной чаши.

И впервые за этот день мне стало почти легко.

Ответ герцогини Морвен пришёл ночью, но не письмом.

Вернее, письмо тоже было, только до него дом Вейров успел объяснить мне, что вежливые люди иногда начинают разговор не с чернил, а с погасших ламп, чужого запаха в коридоре и мёртвого человека у нижней двери.

Сначала в доме начал гаснуть свет.

Не весь сразу и не так резко, чтобы даже самый глупый человек понял: началось нападение. Нет, чужая рука действовала осторожнее, поэтому сначала в северном коридоре погасла одна лампа, и на стене дрогнула длинная тень от старого герба с белым вороном. Потом тихо хлопнула вторая, уже ближе к лестнице, ведущей в гостевое крыло, и только после третьей лампы в воздухе появился тонкий запах перегоревшего масла, а вместе с ним — что-то горькое, травяное, слишком знакомое после всех этих настоек, чтобы я могла назвать это случайностью.

Дом не проснулся криком. Он проснулся тишиной, и эта тишина была такой плотной, что даже камень будто перестал быть мёртвым и начал слушать.

Томас поднял тревогу раньше, чем погасла четвёртая лампа, потому что старые слуги Вейров не ждали приказов там, где молодые начали бы метаться между правилами и страхом. Они слишком долго жили в доме, где стены помнили больше, чем люди, а потому знали: если свет гаснет по очереди, значит, кто-то считает шаги.

Я проснулась от стука.

Три коротких удара в дверь. Не громких, но таких, после которых сон уже не имел права вернуться.

Я села на постели сразу, ещё не успев открыть глаза до конца, но уже положив ладонь на кулон. Серебро под пальцами было не тёплым, как днём, и не обжигающим, как на балу. Оно было холодным. Неприятно, глубоко холодным, будто в металл за ночь налили воды из северной реки.

— Миледи, — произнёс за дверью Томас. — В гостевом крыле погасли лампы.

Я накинула тёмный халат поверх ночного платья и подошла к двери. За окном не было луны; дождь уже закончился, но мокрое стекло всё ещё держало на себе городскую темноту, и сад за ним казался не садом, а размытым пятном, в котором вполне могли стоять люди.

— Доктор Раль? — спросила я.

За дверью возникла пауза. Короткая, почти незаметная, но я её заметила.

— Под охраной, миледи.

— Он жив?

— Пока да.

Вот это «пока» окончательно прогнало остатки сна, и я открыла дверь.

Томас стоял в коридоре с подсвечником в руке. Пламя дрожало, хотя сквозняка не было. Лицо старика казалось бледнее обычного, но растерянности в нём не было; только собранная, почти суровая готовность человека, который служил дому Вейров не ради жалованья.

За его плечом двигались тени.

Каэль уже был здесь.

Без плаща, в тёмном камзоле, с клинком на поясе и с тем выражением лица, которое не обещало никому мягкой ночи. Он выглядел так, будто не спал вовсе. Или спал ровно настолько, насколько позволяют себе люди, привыкшие просыпаться раньше опасности.

— Вы быстро, — сказала я, задержавшись на нём взглядом.

— Я не уходил далеко.

— Это должно было звучать успокаивающе?

— Нет, — ответил он, и на одно мгновение среди погасших ламп, ночного холода и горького запаха между нами возникло что-то почти обычное, но Каэль тут же продолжил уже другим тоном: — Мира у гостевой комнаты, Адриан перекрыл нижний подход, у архивного поворота стоит Грегор Торн, человек вашего дяди, двое моих людей держат западный ход, а Томас поднял старую прислугу и запер кухонный выход.

— Грегор Торн? — переспросила я.

— Он служил ещё вашему отцу, миледи, — тихо добавил Томас. — Не постоянно в доме, но сопровождал лорда Вейра на северных выездах.

Имя задело память не сразу, но потом вспыхнуло смутное: северный двор, маленький упрямый пони, сахар в детской ладони и высокий мужчина с седой прядью у виска, который делал вид, что не замечает, как дочь лорда Вейра нарушает все правила кормления животных.

— Помню, — сказала я тише, чем собиралась.

Каэль посмотрел внимательнее, но ничего не спросил, и правильно сделал, потому что в эту ночь любое воспоминание могло оказаться дверью, которую лучше не открывать без оружия в руке.

— Вы решили, что доктор Раль может быть отвлечением, — сказала я уже ровнее.

— Не решил. Предположил.

— То самое слово, которое звучит почти как «возможно», но раздражает меньше?

— Я стараюсь подбирать выражения.

Я хотела ответить, но не стала, потому что он был прав. Лекарь, подписавший первые показания, был слишком удобной целью. Убрать его — значит показать страх перед его словами. Оставить след — дать Вейрам повод идти дальше. И если кто-то пришёл только за доктором Ралем, значит, враг действовал поспешно, а если нападение должно было заставить всех смотреть в гостевое крыло, настоящая рука потянется не к лекарю.

К нижним дверям.

К месту, где дом Вейров хранил то, ради чего начинались браки, суды, яды и удобные смерти.

— Тогда почему мы идём к нему? — спросила я.

— Потому что если это отвлечение, оно тоже должно что-то скрывать, но если это не отвлечение, через пять минут у нас не будет свидетеля.

Неприятно, но разумно.

— Адриан справится у нижней лестницы?

— Если враг пойдёт лестницей — да.

Я остановилась.

Каэль тоже.

— А если не лестницей?

Он посмотрел в сторону тёмного пролёта.

— Тогда мы узнаем, насколько хорошо наши враги знают дом Вейров.

И именно в этот момент впереди раздался глухой удар, а потом короткий женский голос произнёс:

— Лежать.

— Мира, — выдохнула я, но Каэль уже сорвался с места, и мне оставалось только поспешить следом, пока Томас постепенно отставал в длинном коридоре.

У двери гостевой комнаты горела единственная тонкая свеча с синеватым огнём у основания, на полу лежал человек в серой ливрее с настолько обычным лицом, что оно исчезло бы из памяти сразу после встречи, а Мира прижимала его коленом к полу, держа нож у основания черепа без всякой театральности, зато с такой практичностью, что пленник почти не двигался. У стены двое людей Каэля держали второго мужчину, почти мальчика, и тот дрожал так сильно, что серая ливрея на нём казалась живой.

Дверь комнаты была открыта.

Доктор Раль сидел на кровати, серый от страха, с руками, вцепившимися в одеяло. На столике рядом стоял стакан воды, вернее, то, что от него осталось: стекло было разбито, вода стекала по полу тонкими блестящими ручьями, а среди осколков лежала маленькая серебряная трубочка длиной с палец.

На конце трубочки темнела прозрачная капля.

— Он пытался напоить лекаря? — спросила я.