— Не совсем, — ответила Мира, не сводя взгляда с пленника.

Каэль присел у разбитого стакана, посмотрел на осколки, на воду, на трубочку, но не коснулся её.

— Стакан разбили до того, как Раль выпил?

— Да, милорд.

Доктор Раль с трудом заговорил:

— Я проснулся от запаха. Мне показалось, что это новая свеча. Потом вошёл слуга и сказал, что леди Вейр велела дать мне успокоительное.

Я посмотрела на него.

— И вы поверили?

Он сглотнул.

— Нет, миледи.

— Какая неожиданная осторожность.

Раль опустил глаза.

— Я запомнил ваш голос.

Мира хмыкнула.

— Вот что делает страх. Улучшает слух.

Пленник под её коленом попытался дёрнуться, но Мира надавила сильнее, даже не меняя выражения лица.

— Не советую. Я сегодня уже устала быть вежливой.

Северная травница вошла спустя минуту, растрёпанная, злая, в накинутом поверх рубахи плаще. Она увидела серебряную трубочку, присела, достала маленькие щипцы и подняла её с пола.

— Это не успокоительное, — сказала я.

— Конечно, нет, — ответила она. — Успокоительное оставляет человека спящим. А это оставляет человека мёртвым, причём очень удобно мёртвым.

Каэль поднял глаза.

— Удобно?

— Сердце останавливается быстро, дыхание рвётся, лицо синеет, а если рядом лежит лекарь, который только что подписал неприятные показания, все решают, что бедняга не выдержал страха. Можно даже посочувствовать. Приличные люди любят сочувствовать покойникам, особенно когда покойники уже не могут сказать лишнего.

Доктор Раль зажмурился.

— Меня должны были убить.

— Не драматизируйте, — сказала Мира. — Вас почти должны были убить. Разница важная.

Я посмотрела на человека в серой ливрее.

— Кто послал?

Он молчал.

Ни мольбы, ни страха, ни попытки торговаться. Это молчание было не упрямством и не верностью, а пустотой. Так молчали люди, у которых заранее забрали право на ответ.

— Покажите его руки, — сказала я.

Мира перевернула пленника резким движением и стянула одну из серых перчаток. На ладони, чуть ниже большого пальца, темнел маленький знак: круглая серая точка, будто ожог, заключённый в тонкий ободок.

Травница втянула воздух.

— Печать молчания.

Адриан вошёл именно в этот момент, без плаща, с мечом в руке. Он был так зол, что ярость вокруг него казалась почти видимой.

— Что произошло?

— Пришли за лекарем, — ответил Каэль. — Один жив. Один под печатью молчания. Яд быстрый.

Адриан посмотрел на мужчину на полу, потом на серый ожог на его ладони.

— Морвены?

Я ещё раз посмотрела на знак: серый ожог, серый воск, серая ливрея, серое письмо без герба, словно Исолда Морвен раз за разом выбирала цвет, который никто не запоминает, пока не становится слишком поздно.

— Не докажем, — сказала я.

Адриан сжал рукоять меча.

— Пока.

— Пока, — согласилась я.

Второго пленника вывели вперёд. Теперь, когда он стоял под светом свечи, стало ясно, что это почти мальчик. Лет шестнадцати, не больше. Серая ливрея была ему велика в плечах, воротник натирал шею, а пальцы дрожали так сильно, что он едва удерживался на ногах. И я его знала. Финн. Мальчик-паж из дома Элсмеров.

— Имя, — сказал Каэль.

— Н-не знаю, милорд.

Мира вздохнула.

— Плохое начало.

— Моё имя Финн, — выпалил мальчишка. — Финн. Я не знаю его имени. Мне велели только открыть боковую дверь.

Финн узнал меня и побледнел уже не от страха перед Каэлем.

От стыда.

— Кто велел открыть дверь? — спросила я.

— Господин Берн сказал, что нужно впустить человека с лекарством для доктора. Сказал, вы разрешили. Сказал, если я не сделаю, Нелли выгонят.

Томас резко выдохнул.

— Нелли?

Финн кивнул, всё ещё не поднимая глаз.

— У неё мать больная. Господин Берн знает.

Злость внутри стала холодной и чистой.

Вот так они и держали дом. Не только доверенностями, печатями и счетами, не только мягкими словами Рована и слезами Селесты, а страхом за тех, кто слабее. Каждого привязывали к чужой боли, а потом называли это порядком.

— Ты знал, что человека собираются убить? — спросила я.

Финн поднял мокрые глаза.

— Нет, миледи. Клянусь. Я думал… я думал, его заберут или напугают. Господин Берн сказал, доктор навредил графине, а вы хотите скрыть.

Доктор Раль издал странный звук, похожий одновременно на смешок и рыдание.

— Как быстро я стал удобным чудовищем.

— Не обольщайтесь, — сказала травница. — Вы и без них неплохо старались.

Я посмотрела на Финна.

Он дрожал.

Мира ждала приказа. Каэль тоже. Адриан, судя по лицу, предпочёл бы решить вопрос коротко и северно.

Я не могла, и не потому, что была мягкой. После площади во мне осталось гораздо меньше мягкости, чем хотелось бы тем, кто привык ею пользоваться. Но Финн не был целью. Он был дверью, которую враги открыли чужим страхом, а если начать месть с таких, как он, то Рован победит даже после поражения.

— Финн, — сказала я.

Он вздрогнул.

— Ты сейчас скажешь всё, что знаешь. Мастеру Грейвсу. Письменно. После этого Томас отведёт тебя на кухню, накормит и посадит под присмотр.

— Миледи…

— Если солжёшь, я отдам тебя лорду Ардену.

Каэль даже не моргнул.

Финн посмотрел на него и побледнел окончательно.

— Не солгу.

— Хорошо. Томас, Нелли и её мать перевести под защиту дома Вейров. Сегодня.

Томас поклонился.

— Да, миледи.

Финн резко поднял голову.

— Вы правда?..

— Нет, я устраиваю ночной театр ради твоего доверия.

Мира тихо кашлянула.

Каэль посмотрел в сторону.

Адриан пробормотал:

— Семейное.

Я не стала уточнять, что именно.

Мужчина с печатью молчания всё ещё лежал на полу, смотрел в потолок и не проявлял даже попытки понять, что происходит вокруг. Серые глаза, обычное лицо, неподвижные губы. Человека превратили в коридор, по которому прошёл чужой приказ.

— Он не заговорит? — спросила я у травницы.

— Нет. Если заставить, умрёт. Если снять печать грубо — тоже умрёт. Если оставить — через сутки забудет лицо того, кто дал приказ, если вообще помнил.

— Удобно, — сказал Адриан.

— Очень.

Каэль присел рядом с пленником.

— Но он может привести нас к тому, кто наложил печать.

Травница прищурилась.

— Если успеть до рассвета.

Адриан посмотрел на Каэля.

— Значит, успеем.

— Нет, — сказала я.

Оба мужчины повернулись ко мне, а мне уже начинало казаться, что слово «нет» станет главным словом этой ночи.

— Вы не пойдёте вслепую за человеком, которого могли специально оставить живым.

Каэль поднялся.

— Его могли оставить не специально.

— Могли. А могли именно для того, чтобы вы вышли из дома.

Адриан усмехнулся.

— Ты считаешь, нас хотят выманить?

— Я считаю, герцогиня Морвен редко делает один ход, если можно сделать три.

Слова прозвучали спокойно, но внутри уже натянулась тонкая нить понимания. Исолда не стала бы просто убивать лекаря. Слишком грубо. Слишком поспешно. Убийство доктора Раля доказало бы страх, а такая женщина не тратила бы ночное нападение на единственную цель, если можно одновременно убрать свидетеля, оставить ложный след, выманить защитников и проверить, насколько проснулся дом Вейров.

— Нижняя лестница, — сказала я.

Адриан резко повернулся.

— Там Грегор.

— Лестница — да, — ответила я. — Но Каэль спросил правильно: что, если не лестницей?

Адриан выругался. Каэль уже двигался. Мы побежали вниз.

Дом Вейров менялся под ногами. Ступени, которые днём казались ровными и обычными, ночью отзывались глухим серебряным звоном; на стенах вспыхивали тонкие линии, похожие не на свет, а на память о свете. Белые вороны на маленьких гербах будто поворачивали головы вслед за нами, и мне на мгновение показалось, что весь дом наблюдает, кого я веду к нижним дверям.