— Ты больна.

— Да, не спорю. Но, кажется, не так, как ты говорил.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Грейвс осторожно перевернул страницу. Я не знала, что чувствую. Хотелось обнять мать и одновременно спросить, почему она не смогла сказать хотя бы часть этих слов раньше и почему нужно было дождаться чужой крови у архивной двери, чтобы Селеста признала: не всё происходило только из-за лекарства.

Одной правды было мало: она не могла стереть площадь, зажмуренные глаза и молчание под навесом. Однако мать впервые не просила прощения, не изображала жертву и не перекладывала всю вину на Рована. Она признала собственную слабость, а оттого старая боль становилась не меньше, а сложнее.

— Мама, — сказала я. — Вы готовы повторить всё письменно и ответить на вопросы лечебной коллегии?

Селеста вздрогнула от официального тона. На мгновение в её глазах появилось прежнее выражение — обида на дочь, которая говорит слишком холодно, но потом она кивнула.

— Да.

Рован повернулся к ней.

— Ты не понимаешь, к чему это приведёт.

— Наверное, понимаю не до конца, — ответила Селеста, и голос снова задрожал. — Но впервые за долгое время я хочу хотя бы попробовать решить сама.

Адриан отвернулся к окну, возможно, не желая, чтобы Селеста увидела его лицо. Каэль продолжал следить за Рованом, а Мира — за Берном, который сидел неподвижно и явно пытался стать незаметным. Я сделала вдох.

— Граф Элсмер, до прибытия представителей коронной канцелярии вы останетесь здесь.

Рован посмотрел на меня.

— Вы меня арестовываете?

— Нет. Я прошу вас добровольно остаться для дачи объяснений по делу о незаконном доступе к архивным планам и возможном воздействии на волю Селесты.

Грейвс слегка наклонился к нему.

— Формулировка именно такая, граф. Отказ будет зафиксирован, после чего лорд Арден решит, достаточно ли оснований для официального задержания.

Рован взглянул на Каэля, но тот ничего не сказал. Несколько секунд граф молчал, затем тихо рассмеялся.

— Вы действительно считаете, что уже победили?

— Нет, — ответила я.

Он, кажется, ожидал другого.

— Разумный ответ.

— Вы часто недооценивали людей, которых называли детьми.

Рован посмотрел на Селесту, потом на бумаги, на накрытый тканью серебряный оттиск и наконец снова на меня. Впервые в его глазах появилась тревога — не паника, а быстрый расчёт человека, который увидел неизвестную фигуру на доске и пока не понял, как она двигается.

— Вы не знаете, с чем связались, — сказал он.

— Сегодня я знаю больше, чем вчера.

— Этого недостаточно.

— Для начала хватит.

Рован усмехнулся, но прежней мягкости в его улыбке уже не осталось.

— Герцогиня не простит Вам этого.

Берн закрыл глаза, Селеста заметно побледнела, а Грейвс перестал писать и медленно поднял голову. Адриан отошёл от окна и повернулся к Ровану.

— Что ты сказал?

Только тогда Рован понял, что проговорился. Я заметила по едва заметному движению губ, как он словно попытался втянуть имя обратно, но слова уже прозвучали.

— Мастер Грейвс, — сказала я, не позволяя себе торопиться, — внесите в протокол, что граф Элсмер упомянул герцогиню Исолду Морвен в связи с текущим разбирательством до того, как её имя было названо кем-либо из присутствующих.

Грейвс снова взялся за перо.

— Вношу.

— Это ничего не доказывает, — произнёс Рован.

— Конечно, — согласился поверенный. — Но делает беседу значительно интереснее.

Каэль отошёл от Берна и встал возле двери.

— Теперь граф точно останется.

Рован посмотрел на него, затем медленно сел. Адриан подошёл ко мне.

— Что теперь?

Я оглядела людей в комнате. Финн сидел у двери и смотрел на Берна так, словно только сейчас увидел его настоящим. Нелли прижималась плечом к матери. Селеста стояла возле врача и казалась одновременно старше и живее, чем ещё вчера. Рован молчал, а его управляющий уже начинал подробно рассказывать Грейвсу о человеке из «Морн и сыновья».

— Теперь заберём у него всё, чем он держал людей, — сказала я. — Деньги, письма, лекарства и право говорить от чужого имени.

Адриан кивнул.

— Вот это мне нравится больше, чем протоколы.

— И всё же без протоколов ничего не получится, — напомнил Грейвс, не переставая писать.

— Не порть мне этот момент.

К полудню коронная канцелярия получила первые документы. Грейвс также направил уведомления в лечебную коллегию и банк, через который проходили смешанные счета. Берна и Финна разместили в разных комнатах, причём Финна не заперли: у двери оставили человека Каэля, а мальчику объяснили, что он находится под защитой и не обязан снова выполнять ничьи тайные поручения.

Нелли с матерью остались в доме Вейров. Селеста подписала первые показания сама. Рука у неё дрожала, и она несколько раз откладывала перо, но каждый раз возвращалась к листу, не спрашивая Рована и не глядя в его сторону. Самого графа отвели в малую гостиную, у двери которой встали северяне Адриана. Впервые за долгие годы у Рована не оказалось при себе ни одного ключа от помещений Вейров.

Ближе к вечеру я вернулась в кабинет отца. Я не спала почти сутки, но усталость пока держалась где-то в стороне, как человек, который понимает: сейчас его всё равно не примут. Томас принёс небольшую связку ключей и положил на стол.

— Их нашли у господина Берна, миледи. Несколько были в его карманах, остальные — в сундуке, спрятанном под сиденьем кареты графа.

Я перебрала ключи: почтовый шкаф, внешний архив, старый кабинет управляющего, две комнаты в нижнем коридоре. Узнавала я не все, но Томас называл каждый ключ и объяснял, к какой двери он подходит.

— Сколько лет они были у них? — спросила я.

Старик немного помолчал.

— По мне так слишком долго.

Я кивнула и сжала связку в ладони. Железо впилось в кожу, однако разжимать пальцы не хотелось. Отец когда-то носил часть этих ключей сам, потом они перешли к Селесте, от неё — к Ровану, от Рована — к Берну, и всё это время мне объясняли, что я ещё слишком молода, чтобы понимать дела рода.

За окном блестел после дождя сад. Где-то в соседнем крыле Селеста разговаривала с врачом. На нижнем этаже Грейвс спорил с коронным писцом, прибывшим подозрительно быстро, словно кто-то в канцелярии уже ждал документов. Адриан отправил людей проверять наружный выход старого лаза, а Мира допрашивала Берна о поставщике. Каэль стоял возле двери кабинета — не как охранник, которого поставили приказом, и не как человек, ожидающий благодарности. Он просто остался после того, как остальные разошлись, и теперь молча смотрел, как я перебираю ключи.

— Завтра утром пригласим Ливию, — сказала я.

Каэль нахмурился.

— Сюда?

— Да.

— После ночного нападения?

— Именно после него. Рован назвал Исолду, а Берн начал говорить, а значит, Кассиан скоро узнает, что случилось, и герцогиня начнёт избавляться от людей, которые могут оказаться ненадёжными.

— Вы считаете Ливию слабым звеном?

Я положила ключи на стол.

— Ливия не считает себя слабой. В том и проблема. Она всегда хотела быть важнее, чем была на самом деле, и потому обязательно придёт узнать, какую роль ей отвели Морвены.

Каэль некоторое время молчал.

— А если Исолда запретит ей приходить?

— Тогда Ливия придёт тайно.

— Вы уверены?

Я вспомнила девичьи годы, когда Ливия могла часами убеждать меня не ходить на приём, а потом сама появлялась там в новом платье и с удивлением говорила, что всё получилось случайно. Вспомнила кулон Вейров на её шее, беременный живот и тихие слова на площади. Однако вслух сказала только:

— Она слишком любопытна и слишком боится, что важные решения примут без неё.

Дверь открылась без стука, и в кабинет вошёл Адриан.

— Вы опять строите планы без меня?

— Вы проверяли лаз.

— Проверил. Выход ведёт к старому складу у северной стены. Его арендовали через подставное имя, но Мира уже ищет владельца.