— Будет исполнено.

— Уберите всё лишнее. Один стол. Четыре кресла. Места для свидетелей у стены. Чернила, бумага, печать Вейров.

— Гербовую?

— Да.

Томас едва заметно улыбнулся.

— С удовольствием, миледи.

Адриан посмотрел на меня почти с одобрением.

— Ты решила устроить ему суд в собственном доме.

— Нет, — сказала я. — Я решила напомнить ему, что суд бывает не только на площади.

Слово повисло между нами.

Площадь.

Помост.

Белые перчатки.

Десять ударов колокола.

Каэль стал неподвижным. Я почувствовала это, даже не глядя, потому что рядом с ним тишина умела менять вес.

Я не позволила воспоминанию забрать голос.

— Начнём со счетов. Деньги оставляют следы. Люди лгут лучше, чем книги.

Грейвс сухо ответил:

— Миледи, вы сейчас сказали самую приятную вещь, которую поверенный может услышать от наследницы.

— Не привыкайте.

— Уже поздно.

К полудню три письма покинули особняк Вейров.

Первое — графу Ровану Элсмеру.

Второе — графине Селесте Элсмер, ранее Вейр, с выражением глубокой дочерней заботы о её здоровье.

Третье — в королевскую лечебную коллегию, с просьбой направить врача для независимого осмотра графини, поскольку наследница дома Вейр обеспокоена сообщениями о её слабости, частых недомоганиях и лекарственных назначениях, проводимых без участия семейного поверенного и без контроля со стороны родного дома.

Я лично запечатала все три.

Когда серебряная печать коснулась воска, кулон на моей груди стал тёплым. Не обжёг, не предупредил, не заставил сердце споткнуться.

Одобрил. И от этого мне стало спокойнее, чем от всех слов мужчин в кабинете.

В доме Элсмеров письмо приняли спустя час.

Рован читал его в малой гостиной, где белые розы за окнами всё ещё пытались казаться невинными. Селеста сидела на кушетке с шалью на плечах, причём шаль была слишком тонкой для болезни и слишком красивой для тепла. Рован сам положил её ей утром, когда дворецкий сообщил, что из особняка Вейров прибыл курьер, потому что умел оформлять любую сцену заранее, даже если зритель ещё не вошёл.

Сначала он решил, что я прошу прощения.

Это было логично. Девочка переночевала вне дома, связалась с Адрианом, позволила Ардену проводить себя после бала, а утром, по всем правилам приличного семейного падения, должна была испугаться последствий, понять, как много слухов уже пошло по столице, и вернуться к единственному безопасному пути.

К семье. Рован, как потом наверняка сказала бы Селеста, почти жалел меня — ровно до того момента, пока не открыл письмо. С каждой прочитанной строкой сочувствие исчезало с его лица, уступая место знакомому спокойствию.

Селеста знала этот покой. Он появлялся у мужа тогда, когда внутри у него поднимался гнев, и за годы брака она научилась бояться не его резких слов, а именно этого мягкого, выверенного выражения, после которого в доме обычно менялись слуги, исчезали письма или кто-нибудь внезапно понимал, что был неправ.

— Что она пишет? — спросила Селеста.

Рован не ответил. Дочитал до конца, потом перечитал ещё раз, словно надеялся, что во второй раз смысл станет менее неприятным.

— Рован?

Он поднял глаза и улыбнулся.

— Твоя дочь решила проявить заботу.

Селеста тревожно сжала край шали.

— Заботу?

— Она направляет к тебе врачей. Независимых.

Селеста моргнула.

— Зачем?

— Потому что ты слаба, дорогая. Потому что я, как оказалось, слишком часто говорил о твоих нервах и сердце. И теперь любящая дочь не может оставаться равнодушной.

Селеста побледнела.

— Она хочет унизить меня.

— Нет, — мягко сказал Рован. — Она хочет унизить меня.

Он произнёс это почти ласково, но письмо в его руке смялось.

Селеста поднялась.

— Я не приму никаких врачей. Это неприлично. Это выглядит так, будто я…

— Больна?

— Будто я не могу сама решать!

Рован посмотрел на неё, и Селеста тут же осеклась. Они оба услышали главное в её словах, хотя, кажется, только сейчас по-настоящему поняли, что именно она сказала. Сама. Решать. Два простых слова, которых они слишком долго не позволяли ей даже поставить рядом.

Рован подошёл к окну и посмотрел на белые розы.

— Примешь, — сказал он.

— Что?

— Ты примешь врачей. С благодарностью. С материнской грустью. С лёгким недоумением, но без отказа.

— Но зачем?

— Потому что если ты откажешься, завтра весь двор будет говорить, что я не позволяю дочери заботиться о больной матери.

— Но я не больна!

Рован обернулся.

— Теперь это уже неважно.

Селеста медленно села обратно. На её лице было то самое выражение, которое я знала с детства: обида женщины, которую заставили увидеть край правды, но не дали времени красиво закрыть глаза.

— Она стала жестокой, — прошептала Селеста.

Рован посмотрел на письмо.

— Нет. Она стала точной.

И это беспокоило его куда сильнее.

В особняке Вейров я ждала ответа не в кабинете отца, а в малом зале.

Томас подготовил всё безупречно. Длинный стол из тёмного дерева. Четыре кресла. Места для свидетелей у стены. Чернильница. Чистая бумага. Серебряная печать Вейров на бархатной подушке. Никаких цветов, мягких кресел, сладкого вина, кружевных салфеток и прочих милых вещей, которыми вежливые люди пытаются сделать неприятную беседу похожей на визит.

Даже чая не было.

И мне это нравилось.

Адриан вошёл, осмотрел комнату и удовлетворённо кивнул.

— Похоже на место, где люди начинают жалеть, что умеют читать.

— Именно так я и просила.

Каэль стоял у двери, потому что, видимо, окна в малом зале показались ему недостаточно подходящими для роли мрачной угрозы.

— Мира вернулась, — сказал он.

Я повернулась.

— Уже?

— Она бы вернулась раньше, но ей пришлось изображать помощницу помощника врача.

— И как?

— По её словам, унизительно, но полезно.

Дверь открылась, и Мира вошла так тихо, будто её не пустили в комнату, а комната сама решила признать её наличие. Если бы я не знала, кто она, то решила бы, что передо мной обычная служанка из хорошего дома: серое платье, спокойное лицо, руки сложены ровно. А если бы знала только это, скорее всего, прожила бы на пять минут меньше.

— Миледи, — сказала она. — Врачи приняты. Граф Элсмер не отказал.

— Конечно, не отказал, — произнёс Адриан. — Умная гадина.

Мира продолжила, не меняя выражения лица:

— Графиня Селеста выглядела встревоженной. Врач из коллегии осмотрит её сегодня вечером. Северный травник попросил список всех настоек, порошков и укрепляющих средств, которые ей давали в течение последнего года.

Я медленно подняла глаза.

— И?

— Граф сказал, что все записи хранятся у домашнего лекаря.

Каэль тихо произнёс:

— Значит, завтра домашний лекарь исчезнет.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я взяла перо.

— Завтра домашний лекарь получит моё приглашение. Вежливое. Срочное. С обещанием полной защиты, если он добровольно даст показания о составах, которые назначались в доме Элсмеров.

Адриан прищурился.

— А если не придёт?

— Тогда будет выглядеть виновным.

— А если придёт и солжёт?

— Тогда северный травник это услышит.

— А если попробует бежать?

Каэль ответил раньше меня:

— Не успеет.

Мира кивнула.

— Уже не успеет.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— За ним следят соседская прачка, два мальчишки и один старик, который продаёт пироги у лечебного переулка.

Адриан недоверчиво нахмурился.

— И это сработает?

Мира посмотрела на него почти с жалостью.

— Милорд, теневая гвардия хороша для убийц и заговорщиков, но если нужно узнать, куда пошёл лекарь с чемоданом, лучше голодного мальчишки никто не справится.