Каэль сухо сказал:

— Мира.

— Молчу, милорд.

Но, как и в прошлый раз, в её голосе не было ни капли раскаяния.

Я впервые за день улыбнулась почти легко. Почти, потому что слишком много ещё лежало на столе, чтобы улыбка стала настоящей.

Потом в зал вошёл Томас.

— Миледи. От графа Элсмера прибыл ответ.

Он протянул письмо на подносе.

Я не сразу взяла его.

На воске стояла печать Элсмеров: тонкая лилия в круге. Лилия, не терн. Красивый цветок без шипов. Сколько лет я думала, что шипы делают дом жестоким, а цветы — безопасным? Очень глупая мысль, если вспомнить, сколько ядов делают именно из красивых растений.

Я сломала печать.

Рован писал мягко. Разумеется. Он благодарил меня за заботу о матери, уверял, что здоровье Селесты всегда было для него главным, выражал сожаление, что дочь предпочла действовать через письма, а не через семейный разговор, и подтверждал, что готов явиться в особняк Вейров для “прояснения недоразумений”, однако предлагал перенести встречу на завтра, чтобы не тревожить графиню и не усугублять её волнение.

Я дочитала и положила письмо на стол.

— Он тянет время, — сказал Адриан.

— Да.

— Дадим?

— Нет.

Грейвс, до этого молча делавший пометки, поднял глаза.

— Миледи?

Я взяла чистый лист.

— Ответьте графу Элсмеру, что встреча состоится сегодня через два часа. Если он не явится, дом Вейр направит запрос в королевскую канцелярию о незаконном удержании документов, внешних ключей и финансовых журналов.

Грейвс кивнул.

— Хорошо.

— Добавьте, что я глубоко тронута его согласием принять врачей для моей матери.

Адриан отвернулся к окну.

Плечи его дрогнули.

— Дядя?

— Ничего.

— Вы смеётесь?

— Нет.

— Лжёте плохо.

Он повернулся, и на лице его действительно была короткая, злая усмешка.

— Просто я впервые вижу, как человека бьют заботой.

Я обмакнула перо в чернила.

— Тогда смотрите внимательнее. Я только начала.

Через два часа Рован Элсмер вошёл в особняк Вейров.

Не один, конечно. Было бы странно, если бы он пришёл без зрителей, помощников и людей, на которых можно потом переложить часть ответственности. Он привёл своего управляющего Берна, семейного секретаря и юриста с тонкой папкой под мышкой, потому что рассчитывал числом задавить девушку, которая, по его мнению, слишком быстро поверила в собственную смелость.

У ворот его встретил Томас.

Без поклона ниже положенного.

Без прежней робости.

— Леди Вейр ожидает вас в малом зале, граф Элсмер.

Рован улыбнулся.

— Я хотел бы сначала увидеться с ней в более спокойной обстановке.

— Леди Вейр ожидает вас в малом зале, — повторил Томас.

Секретарь Рована нахмурился.

Берн отвёл глаза.

Рован понял.

Дом уже менялся.

Не громко, не с криком, не с хлопаньем дверьми. Просто старые слуги начали говорить полными фразами, а такие перемены часто опаснее открытого бунта, потому что бунт можно подавить, а достоинство, которое человек вдруг вспомнил, обратно в него уже не затолкать.

В малом зале я сидела во главе стола.

Не в кресле отца.

В своём.

Справа от меня стоял Адриан Вейр. Слева — мастер Грейвс. У стены — два свидетеля, которых Рован не знал. У двери — Каэль Арден, и вот это было лишним. В смысле, для Рована. Именно Каэль сделал комнату не просто неприятной, а опасной, потому что одно дело — семейный спор с юной наследницей, которая вдруг решила показать характер, и совсем другое — разговор при человеке, чья должность начиналась там, где чужие объяснения обычно заканчивались.

Рован на мгновение задержал на нём взгляд.

— Лорд Арден. Не ожидал увидеть вас на семейной встрече.

Каэль ответил спокойно:

— Я здесь не как семья.

— Как кто же?

— Как свидетель того, что разговор останется законным.

Рован улыбнулся.

— Разговор с молодой леди редко требует теневой гвардии.

Я положила ладонь на стол.

— Разговор с вами — требует.

Тишина стала резкой.

Рован перевёл взгляд на меня. Мягкость в его лице не исчезла. Она стала тоньше, и я вдруг подумала, что раньше, когда была моложе и глупее, принимала эту тонкость за усталость или грусть. Как удобно, наверное, было жить рядом со мной тогда.

— Элиана.

— Леди Вейр, — поправила я.

Секретарь Рована поднял глаза от папки.

Берн побледнел.

Рован не сразу ответил, потому что на такие мелочи он обычно не обращал внимания, а если и обращал, то только чтобы потом объяснить, почему я придираюсь к словам.

— Леди Вейр, — произнёс он наконец. — Я понимаю, что последние события вас потрясли. Бал, слухи, влияние вашего дяди…

— Документы, граф.

Он помолчал.

— Простите?

— Вы принесли документы?

— Разумеется. Однако прежде мне хотелось бы сказать…

— Нет.

Одно слово.

И Рован впервые за долгое время не нашёл, куда поставить следующую фразу.

Я смотрела на него спокойно, так же, как он когда-то смотрел на меня за завтраком, объясняя, почему мои письма должны читать взрослые люди, почему доверенность — это не отказ от прав, а забота, почему Кассиан знает лучше, почему мать не стоит тревожить, почему всё уже решено.

— Сегодня вы не будете говорить о моём настроении, усталости, возрасте, влиянии родни, слабости матери или семейном мире, — сказала я. — Вы принесёте документы. Мастер Грейвс проверит перечень. Если чего-то не хватает, вы объясните причину письменно.

Рован медленно снял перчатки.

— Вы забываете, с кем разговариваете.

— Нет. Впервые помню.

Адриан усмехнулся.

Каэль не двигался.

Рован перевёл взгляд на Грейвса.

— Мастер Грейвс. Я удивлён, что вы позволяете превращать юридический вопрос в детскую обиду.

Грейвс открыл папку.

— Я позволяю юридическому вопросу наконец стать юридическим, граф.

Рован посмотрел на него дольше.

— Я слышал, вы болели.

— Я тоже. Неприятно узнавать новости о себе от людей, которые очень надеялись на мою смерть.

В комнате стало тихо.

Я не сразу поняла, что перестала дышать.

Рован улыбнулся, но теперь улыбка уже не доходила даже до губ.

— Странное обвинение.

— Пока это не обвинение, — сказал Грейвс. — Пока это воспоминание.

Каэль чуть повернул голову.

Мира, стоявшая у двери как неприметная служанка, опустила глаза.

Я отметила это, но вернулась к Ровану.

— Документы.

Рован сделал знак Берну.

Управляющий положил на стол связку бумаг. Не принести их Рован не мог. Отказ автоматически передавал управление счетами под временную проверку короны. Подменить бумаги тоже не получилось бы: Грейвс потребовал оригиналы с банковскими корешками, водяными знаками и непрерывной нумерацией листов.

Грейвс начал проверять.

Листы шуршали.

Один. Другой. Третий, и с каждой минутой молчания Рован становился всё спокойнее снаружи и всё опаснее внутри. Я знала это состояние. В первой жизни после таких пауз он обычно говорил мне, что я устала, и просил Селесту проводить дочь наверх, а потом дверь закрывалась, настойка оказывалась на столике, а наутро я уже не была уверена, что вчера правильно поняла разговор.

Теперь наверху не было комнаты, где меня можно закрыть.

— Здесь нет журнала внешних ключей, — сказал Грейвс.

Берн поспешно ответил:

— Он утрачен.

Адриан очень медленно повернул голову.

— Как удобно.

— Журнал, вероятно, был повреждён во время переезда части архива после смерти лорда Вейра. — ответил Рован.

— Я не разрешала переезд архива, — сказала я.

— Вы были слишком юны.

— Но жива.

Рован замолчал.

Я поднялась.

— Значит, журнал внешних ключей утрачен. Часть архива была перенесена без разрешения наследницы. Управляющий не может указать, кто распорядился перемещением, а граф Элсмер признаёт, что документы находились под его наблюдением.