— Наконец-то здравая бумага.

— Часть активов была переведена через счета хозяйства графини Селесты, — продолжил Грейвс, будто не слышал. — Суммы небольшие, удобные, такие, которые легко объяснить содержанием домов, жалованьем, ремонтом, расходами на сезон, покупкой тканей, оплатой лекарей, обновлением экипажей и прочими бытовыми нуждами, которые в благородных семьях любят списывать одним словом: “необходимость”. Но если смотреть не один месяц и не один год, а весь период после смерти лорда Северина, получается уже не содержание, а вымывание.

Я смотрела на цифры.

Строки. Даты. Имена. Печати. Переводы, которые раньше показались бы мне скучными, сухими и совершенно не предназначенными для молодой леди, у которой должны быть другие заботы. В прежней жизни я действительно боялась таких бумаг, и не потому, что была глупой, хотя меня очень старались убедить именно в этом, а потому что годами слышала: “это слишком сложно”, “это не женское дело”, “тебе не нужно тревожиться”, “семья всё решит”.

Семья решила.

Семья почти довела меня до помоста.

— Сколько? — спросила я.

Грейвс назвал сумму.

Томас, стоявший у двери, тихо выругался себе под нос, причём так искренне, что даже Адриан на миг посмотрел на него с уважением.

— Я бы за меньшее бросил человека в северную реку, — сказал дядя.

— Именно поэтому вы не поверенный, милорд, — сухо заметил Грейвс. — А я пока предлагаю начать с официального требования вернуть документы, ключи и журналы расходов.

— “Пока”, — повторила я.

Грейвс посмотрел на меня поверх очков.

— Пока. Если граф Элсмер откажется, он сам превратит семейный спор в юридическое дело, и тогда у нас появится куда больше оснований для обращения в королевскую канцелярию.

— Он откажется, — сказал Адриан.

— Не сразу, — возразил Каэль.

Все посмотрели на него.

Каэль не оторвался от окна, за которым дождь стекал по стеклу тонкими кривыми дорожками.

— Рован не начнёт с открытого отказа. Он начнёт с Селесты.

Я медленно положила перо на стол.

Имя матери будто сразу изменило воздух в комнате. До этого мы говорили о счетах, ключах, доверенностях, подписях и воровстве, а это были вещи, с которыми можно работать. Их можно проверять, оспаривать, описывать, заносить в протокол, однако стоило появиться имени Селесты, как в комнату вошло всё то, с чем работать было куда труднее: слёзы, слабость, материнская боль, дрожащие руки, шали на плечах и вечное “как ты можешь, Элиана, я же твоя мать”.

— Да, — сказала я. — Конечно.

Селеста заплачет. Селеста напишет письмо. Селеста скажет, что больна, что дочь жестока, что после бала я стала неузнаваемой, что Рован только пытался защитить хрупкий мир семьи. И весь двор охотно поверит, причём не потому, что любит Селесту, а потому что красивая боль матери всегда удобнее гнева дочери. Слёзы можно обсуждать за чаем. Гнев приходится объяснять, а объяснения часто приводят к документам.

Я взяла чистый лист.

— Тогда мы начнём первыми.

Адриан прищурился.

— Что ты задумала?

— Пора показать дочернюю заботу.

Каэль повернул голову. В его взгляде мелькнуло почти предупреждение, и, надо признать, на долю секунды мне стало даже интересно, насколько плохо я уже выгляжу в его глазах, если слова “дочерняя забота” заставили командующего теневой гвардии насторожиться.

— Не смотрите так, лорд Арден. Я не собираюсь травить мать её же лекарствами.

— Я этого не подумал.

— Подумали.

— На секунду.

— Какая честность.

— Вы плохо на меня влияете.

Я опустила взгляд к бумаге, чтобы скрыть короткое движение губ, и начала писать, потому что если уж мы решили бить Рована заботой, делать это нужно было красиво, законно и с хорошей печатью.

Грейвс следил за моей рукой так внимательно, будто я не письмо составляла, а на его глазах впервые пыталась обезвредить заклятую ловушку.

— Миледи?

— Графиня Селеста в последние годы часто ссылается на слабость, нервы, мигрени и сердечные приступы, — произнесла я, выводя строку за строкой. — Её супруг неоднократно говорил, что всякое тревожное событие может ухудшить её состояние, а поскольку вчерашний бал, моё возвращение в дом Вейров и вмешательство в семейные дела наверняка стали для неё тяжёлым испытанием, как любящая дочь я направляю к ней независимых врачей.

Адриан медленно повернулся от камина.

— Независимых?

— Двоих. Одного от дома Вейр. Одного из королевской лечебной коллегии. И ещё травника, которого выберете Вы, дядя. Северного.

Грейвс очень осторожно положил ладони на стол.

— Это… безупречно.

— И жестоко, — сказал Адриан.

Я подняла глаза.

— Нет. Жестоко было бы оставить больную мать без помощи.

На мгновение в кабинете стало тихо.

Потом Каэль тихо произнёс:

— Если Рован откажется принять врачей, он будет выглядеть человеком, который мешает дочери заботиться о матери.

— Да.

— Если примет, врачи увидят Селесту без его слов между ними.

— Да.

— Если её действительно чем-то поят, это обнаружат.

— Возможно.

Он едва заметно приподнял бровь.

Я посмотрела на него холодно.

— Я тоже умею пользоваться этим словом.

Адриан фыркнул, а Грейвс, кажется, впервые за всё утро позволил себе слабую улыбку, хотя тут же спрятал её за видом человека, которому в жизни интересны только печати, подписи и смерть чужих аргументов.

Я продолжила писать:

— Также прошу врачей осмотреть все препараты, настойки, порошки и укрепляющие средства, назначенные графине за последние пять лет. Исключительно из заботы о здоровье моей матери.

Перо скрипнуло по бумаге.

Забота.

Как много можно спрятать в этом слове.

— Это письмо пойдёт с курьером? — спросил Грейвс.

— Нет. С тремя свидетелями. Томасом, вашим младшим помощником и человеком лорда Ардена.

Каэль кивнул.

— Мира.

— Её узнают?

— Нет.

— Хорошо. Пусть будет рядом, но не первой. Мне не нужно, чтобы Рован сразу понял, что за дверью стоит теневая гвардия.

— Он поймёт.

— Тогда пусть поймёт поздно.

Я закончила письмо, просушила чернила и поставила подпись.

Грейвс прочитал документ, медленно кивнул и отложил его в сторону.

— Теперь распоряжение по счетам.

— Уже готово, — сказала я.

Он взял второй лист, пробежал глазами строки, и чем дальше читал, тем выше поднимались его брови.

— Миледи, вы требуете не только отчёт.

— Да.

— Вы требуете личной явки графа Элсмера в особняк Вейров.

— При свидетелях.

— С полным перечнем документов, журналов, ключей и расходов.

— Да.

— И запрещаете ему появляться без предварительного согласия наследницы.

— Он любит заходить в комнаты без стука, — сказала я. — Пора отучать.

Адриан тихо рассмеялся.

Грейвс посмотрел на него неодобрительно, но сам уголком рта всё-таки дрогнул.

— Формулировку “пора отучать” я в документ не включу.

— Жаль.

— Зато оставлю “в целях предотвращения дальнейшего превышения полномочий”.

— Скучно, но полезно.

Каэль сказал у окна:

— Рован придёт.

Я посмотрела на него.

— Думаете?

— Да. Он не сможет не прийти. Если останется в доме Элсмеров, будет выглядеть испуганным. Если пришлёт юриста, признает, что дело серьёзное. Если придёт сам, попытается вернуть контроль разговором.

— Наедине он говорить не будет.

— Попытается.

— Тогда не получится.

Каэль встретил мой взгляд.

— Я знаю.

От этого простого “знаю” стало теплее, чем следовало, и я отвернулась первой, потому что на сегодня у меня уже было достаточно опасных открытий, а добавлять к ним ещё и собственное сердце казалось явным излишеством.

— Томас.

Старый слуга выпрямился.

— Да, миледи.

— Подготовьте малый зал. Не кабинет отца. Рован не войдёт туда, где лежат бумаги рода.