– Я думал, вы противник политических убийств.
– Они очень широко практикуются, – ответил Карков. – Очень, очень широко.
– Но…
– Мы не верим в акты терроризма, совершенные отдельными личностями. – Карков улыбнулся. – И разумеется, террористами-уголовниками и террористическими организациями. Мы с ненавистью отвергаем двурушничество и злодейство кровавых гиен – вредителей-бухаринцев, а также таких отбросов человеческого рода, как Зиновьев, Каменев, Рыков и их приспешники. Мы ненавидим и презираем этих извергов. – Он снова улыбнулся. – Но тем не менее можно сказать, что политические убийства практикуются весьма широко.
– Вы имеете в виду…
– Я ничего не имею в виду. Но мы, разумеется, казним и уничтожаем истинных врагов человечества, всякое отребье, верных генеральских псов и подавляем попытки переворотов, организованные адмиралами, нарушающими присягу. Этих мы ликвидируем. Но не убиваем. Понимаете разницу?
– Понимаю, – сказал Роберт Джордан.
– И если я иногда позволяю себе пошутить – а вы знаете, как опасно бывает шутить даже в шутку, – так вот, если я иногда шучу, не думайте, что испанскому народу не придется когда-нибудь пожалеть о том, что иные генералы, и сейчас находящиеся на командных постах, не были в свое время расстреляны. Хотя я и не люблю расстрелов, вы понимаете?
– А я ничего не имею против, – сказал Роберт Джордан. – Я тоже их не люблю, но с некоторых пор отношусь к ним спокойно.
– Я знаю, – сказал Карков. – Мне говорили.
– А это важно? – спросил Роберт Джордан. – Я просто хотел быть честным.
– Это огорчительно, – сказал Карков. – Но это одна из характеристик, позволяющих считать надежным человека, которому в обычных обстоятельствах понадобилось бы потратить гораздо больше времени, чтобы попасть в этот разряд.
– А я должен быть надежным?
– При вашей работе вы должны быть очень надежным. Надо будет мне как-нибудь поговорить с вами, посмотреть, что там у вас в голове. Жаль, что мы никогда не разговариваем серьезно.
– Пока мы не победим в этой войне, мой мыслительный процесс временно приостановлен, – сказал Роберт Джордан.
– Тогда, возможно, он еще не скоро возобновится. Но будьте осторожны: отсутствие практики ведет к потере навыков.
– Я читаю «Мундо обреро[85], – сказал Роберт Джордан, и Карков ответил на это:
– А-а, ну тогда все в порядке. Я тоже умею понимать шутки. Но и в «Мундо обреро» порой попадаются неглупые статьи. Единственные разумные из всех, что пишут об этой войне.
– Да, – сказал Роберт Джордан. – Согласен с вами. Но чтобы иметь полную картину происходящего, недостаточно читать только партийный орган.
– Недостаточно. Но полной картины вы не составите, даже если будете читать двадцать разных газет, а если составите, не знаю, что вы будете с ней делать. Я такую картину имею постоянно, и единственное, чего мне хочется, это забыть о ней.
– Вы считаете, что все так плохо?
– Сейчас лучше, чем было. От самого дурного мы мало-помалу избавляемся. Но все равно картинка тухлая. Мы стараемся создать мощную армию, и некоторые ее соединения – те, что возглавляют Модесто, Эль Кампесино, Листер, Дюран, – вполне надежны. Более чем надежны. Это превосходные армейские части. Вы сами убедитесь. Кроме того, есть еще Интернациональные бригады, хотя их роль сейчас меняется. Но армия, состоящая из хороших и плохих частей, не может победить в войне. Все должны дойти до определенного уровня политической сознательности, все должны понимать, за что они сражаются и насколько важна их борьба. Все должны верить в дело, которое они защищают, и безоговорочно подчиняться дисциплине. Мы создаем мощную регулярную армию, не имея времени установить дисциплину на уровне, для регулярной армии совершенно необходимом, чтобы она достойно действовала под огнем. Мы называем ее народной армией, но ей не хватает главных достоинств истинно народной армии и в то же время – железной дисциплины, на которой зиждется армия регулярная. Сами увидите. Это весьма опасный процесс.
– Вы сегодня не слишком оптимистичны.
– Да, – сказал Карков. – Я только что вернулся из Валенсии, где встречался со многими людьми. Из Валенсии никто в оптимистическом настроении не возвращается. В Мадриде можно чувствовать себя спокойно, считать, что все ясно, и никакой иной перспективы, кроме победной, не видеть. Валенсия – совсем другое дело. Там все еще заправляют тру́сы, сбежавшие из Мадрида. Они благополучно погрязли в рутине праздности и бюрократии. Тех, кто остался в Мадриде, они презирают и одержимы одним стремлением – ослабить военный комиссариат. А Барселона! Видели бы вы, что творится в Барселоне!
– И что же?
– Это просто оперетка какая-то. Поначалу там был рай для всяких психов и эдаких революционеров-романтиков. А теперь – рай для горе-вояк. Для тех, кто обожает красоваться в мундирах, напускать на себя важный вид, бахвалиться и щеголять в красно-черных шарфах. Тех, кому на войне нравится все, кроме необходимости сражаться. От Валенсии тошнит, от Барселоны смех разбирает.
– А что вы думаете о путче ПОУМ[86]?
– ПОУМ никогда не была серьезной партией. Сборище впавших в ересь психов и дикарей – в сущности, ребячество. Было там некоторое количество честно заблуждающихся. Была одна по-настоящему хорошая голова и какое-то количество фашистских денег. Не много. Бедная ПОУМ. Очень глупые люди.
– Много народу погибло во время путча?
– Меньше, чем было расстреляно после него и еще будет расстреляно. ПОУМ. Одно название чего стоит – как болезнь какая-то. Несерьезно. Назвали бы уж КОРЬ или СВИНКА. Так нет. Корь и то опасней. Она может дать осложнения на зрение и на слух. А вы знаете, что они замышляли убить меня, а также Вальтера, Модесто и Прието? Видите, какая чудовищная неразбериха у них в головах? Мы ведь совсем разные. Бедная ПОУМ. В конце концов они так никого и не убили. Ни на фронте, ни где бы то ни было. Ну, разве что несколько человек в Барселоне.
– Вы там были?
– Да. Я послал оттуда телеграфом заметку о злодеяниях этой позорной организации троцкистских убийц и их гнусных фашистских кознях, но, между нами говоря, все это несерьезно. Был среди них один сто́ящий человек – Нин. Мы его взяли было, но он сбежал.
– И где он теперь?
– В Париже. Мы говорим, что он в Париже. Очень славный был парень, но имел вредные политические заблуждения.
– Они действительно были связаны с фашистами, да?
– А кто с ними не связан?
– Мы.
– Кто знает? Надеюсь, что мы – нет. Вот вы часто ходите к ним в тыл. – Он усмехнулся. – А брат одного из секретарей республиканского посольства в Париже на прошлой неделе посетил Сен-Жан-де-Люс, чтобы встретиться там с людьми из Бургоса.
– Мне больше нравится на фронте, – сказал Роберт Джордан. – Чем ближе к передовой, тем люди лучше.
– А в фашистском тылу вам не нравится?
– Очень нравится. Там у нас есть прекрасные люди.
– Ну вот, видите, у них в нашем тылу тоже наверняка есть свои прекрасные люди. Мы их вылавливаем и расстреливаем, а они вылавливают и расстреливают наших. Находясь на их территории, всегда думайте о том, сколько народу они заслали к нам.
– Я всегда об этом думаю.
– Ну, – сказал Карков, – на сегодня, полагаю, вам хватит пищи для размышлений, так что допивайте ваше пиво и отправляйтесь по своим делам, потому что мне нужно подняться наверх, чтобы кое с кем повидаться. Кое с кем из верхних постояльцев. Не забывайте меня, заходите.
Да, подумал Роберт Джордан, ты многому научился в «Гейлорде». Карков прочел его единственную опубликованную книгу. Она не имела успеха. Роберт Джордан сомневался, что всего-то двести ее страниц прочли хотя бы две тысячи читателей. Но он вложил в нее все, что узнал об Испании за десять лет скитаний по ней – пешком, в вагонах третьего класса, на автобусах, верхом на лошадях и мулах, в кузовах грузовиков. Он хорошо знал Страну Басков, Наварру, Арагон, Галисию, обе Кастилии и Эстремадуру. Борроу, Форд, многие другие написали об этой стране такие замечательные книги, что он мало что мог к ним добавить. Но Карков сказал, что его книга хорошая.
