– Помоги мне вытащить его, – сказал он водителю.

– Я же сказал, что не хочу к нему притрагиваться, – ответил водитель, и Роберт Джордан увидел, что он плачет. Слезы стекали по лицу, в поры которого глубоко въелась пороховая гарь, из носу тоже текло.

Выкарабкавшись наружу, Роберт Джордан развернул тело и дернул на себя, тело вывалилось из кабины и упало на тротуар у края трамвайной линии все в той же скрюченной, почти сложенной пополам позе. Там он и остался лежать – лицо серое, как воск, на фоне цементного тротуара, руки согнуты под животом.

– В машину, черт тебя дери, – крикнул Роберт Джордан и махнул водителю револьвером. – А ну, забирайся, быстро!

Только тут он увидел отделившегося от тени многоквартирного дома человека в длинном пальто, с непокрытой головой. У него были седые волосы, широкие скулы и глаза, посаженные глубоко и близко друг к другу. В руке он держал пачку «Честерфилда». Вынув одну сигарету, он протянул ее Роберту Джордану, который в это время револьвером подталкивал водителя к броневику.

– Одну минуточку, товарищ, – обратился он по-испански к Роберту Джордану. – Не могли бы вы кое-что разъяснить мне по поводу этого боя?

Роберт Джордан взял сигарету и сунул ее в нагрудный карман своей синей рабочей куртки. Он узнал человека по фотографиям – это и был британский экономист.

– Да пошел ты, – сказал он ему по-английски, потом водителю по-испански: – Туда, к арене! Понял? – и, забравшись в броневик, с грохотом захлопнул и заблокировал тяжелую дверцу. Машина рванула по длинной шедшей под уклон улице, по броне зацокали пули – словно кто-то швырял камешки в железный котел. А когда застрочил пулемет, звук стал напоминать резкие и быстрые удары молотка по обшивке. Они подъехали к устроенному под стеной арены укрытию; рядом с кассой еще висели октябрьские афиши, на земле стояли вскрытые ящики с патронами и топтались бойцы с винтовками и гранатами, висящими у них на поясах и распирающими карманы.

– Отлично, – сказал Монтеро. – Вот и танк. Теперь можно в атаку.

Позже, вечером, когда последние дома на склоне холма были освобождены, Роберт Джордан удобно устроился за кирпичной стеной у пробитой в ней бреши, сквозь эту бойницу оглядывал обширное поле обстрела, открывавшееся между ними и горным хребтом, куда отступили фашисты, и с удовольствием почти чувственным думал о том, как хорошо защищает их левый фланг холм с разрушенной виллой на склоне. Он лежал на соломенной подстилке в насквозь промокшей от пота одежде, завернувшись в одеяло. Вспомнив встречу с экономистом, он рассмеялся и пожалел, что обошелся с ним так грубо. Но в тот момент, когда англичанин протянул ему сигарету едва ли не как плату за информацию, ненависть фронтовика к «тыловым крысам» оказалась непреодолимой.

Теперь ему вспомнился «Гейлорд» и то, как Карков говорил об этом человеке:

– Так вот, значит, где вы с ним встретились. Я-то в тот день дальше Пуэнте-де-Толедо не забирался. А он, стало быть, находился куда ближе к фронту. Видимо, тот день и стал последним днем его храбрости. На следующий он уехал из Мадрида. Думаю, отважней всего он проявил себя в Толедо. В Толедо он был неподражаем. Он – один из авторов стратегии захвата Алькасара. Видели бы вы его тогда в Толедо! Полагаю, в большой степени именно благодаря его усилиям и его советам осада имела успех. То был глупейший эпизод войны. Апогей глупости. А что думают об этом человеке в Америке?

– В Америке, – ответил Роберт Джордан, – считают, что он очень близок к Москве.

– Нет, это вовсе не так, – сказал Карков. – Но у него замечательная внешность, и эта внешность в совокупности с манерами позволяет ему добиваться успеха. Мне с моим лицом ничего не светит. То немногое, чего удалось добиться мне, было достигнуто как раз вопреки моему лицу, которое не способно ни воодушевлять людей, ни вызывать симпатию и доверие. А у этого Митчелла лицо, которое приносит удачу. Лицо заговорщика. Любой, кто читал книги о заговорщиках, мгновенно проникается к нему доверием. К тому же у него и манеры заправского заговорщика. Увидев его входящим в комнату, каждый моментально поймет: вот заговорщик высочайшей пробы. Все ваши богатые соотечественники, сентиментально желающие, как они считают, помочь Советскому Союзу или чуть подстраховаться на случай возможного успеха партии, по лицу и манерам этого человека догадываются: он не может быть никем иным, кроме как доверенным агентом Коминтерна.

– Значит, он никак не связан с Москвой?

– Абсолютно никак. Послушайте, товарищ Джордан, знаете байку о двух видах дураков?

– Явных и скрытых?

– Нет. У нас в России есть две разновидности дураков. – Карков ухмыльнулся и приступил к объяснению: – Первая – это зимний дурак. Зимний дурак приходит на порог вашего дома и громко стучит в дверь. Вы открываете – перед вами стоит человек, которого вы никогда в жизни не видели. У него весьма импозантный вид: очень крупный мужчина, в сапогах, меховой шубе и шапке, весь засыпан снегом. Первое, что он делает, – топает ногами, чтобы сбить снег с сапог. Снег осыпается на пол. Затем он снимает шубу и стряхивает ее. На полу образуется еще бо́льшая куча снега. Потом еще – с шапки. Потом он еще немного топает сапогами и проходит в комнату. Тут вы смотрите на него и видите, что это – дурак. Таков дурак зимний.

А летний идет по улице, размахивает руками, голова у него дергается из стороны в сторону, и каждый за двести метров видит, что он дурак. Так вот этот экономист – дурак зимний.

– Но почему же люди так доверяют ему? – спросил Роберт Джордан.

– Лицо, – ответил Карков. – Его привлекательное gueule de conspirateur[83]. И его коронный трюк: он всегда делает вид, будто только что явился оттуда, где ему очень доверяют и считают очень важной персоной. Разумеется, – улыбнулся Карков, – ему приходится много передвигаться, чтобы этот трюк работал. Знаете, испанцы – странный народ, – продолжил Карков. – У здешнего правительства очень много денег. Много золота. Но они ничего не дают друзьям. Допустим, вы – друг. Отлично. Вы все сделаете бесплатно, и вас можно не вознаграждать. Но людям, представляющим важную фирму или страну, которые не являются дружественными, но на которые нужно оказать влияние, – вот таким людям они готовы платить очень много. Очень интересный получается феномен при близком рассмотрении.

– Не нравится мне это. Тем более что все эти деньги принадлежат испанским трудящимся.

– А вовсе и не нужно, чтобы вам это нравилось. Достаточно понимания, – сказал Карков. – При каждой нашей встрече я преподаю вам небольшой урок, так в конце концов вы и получите нужное образование. Профессору должно быть очень интересно поучиться самому.

– Не знаю, смогу ли я вернуться к преподаванию по возвращении. Меня наверняка уже уволили как красного.

– Ну, тогда приезжайте в Советский Союз, там вы сможете продолжить свои научные занятия.

– Но мой предмет – испанский язык.

– Есть куча стран, где говорят по-испански, – сказал Карков. – И не во всех ситуация такая сложная, как в Испании. К тому же не забывайте, что вот уже девять месяцев вы не преподаете. За такой срок можно овладеть и новой специальностью. Насколько вы начитаны в диалектике?

– Я читал «Руководство по марксизму» под редакцией Эмиля Бернса – больше ничего.

– Если вы его прочли целиком, это уже кое-что. В нем ведь полторы тысячи страниц, и на каждую ушло время. Но вам следует прочесть и другие книги.

– Сейчас на чтение времени нет.

– Знаю, – сказал Карков. – Я имею в виду – потом. Существует много книг, которые помогут вам лучше разобраться в том, что здесь происходит. Но по следам нынешних событий наверняка будет написана новая, очень нужная книга, которая объяснит многое, что необходимо знать. Может, я сам напишу ее. Надеюсь, что именно я ее напишу.

– Вряд ли кто-то сможет сделать это лучше вас.

– Не льстите, – сказал Карков. – Я всего лишь журналист. Но, как все журналисты, мечтаю стать писателем. Сейчас я пишу о Кальво Сотело[84]. Он был правильным фашистом, настоящим испанским фашистом. Франко и иже с ним – не то. Я изучил все статьи и речи Сотело. Он был очень умен, и убить его было очень умно.