– Я не хожу в юбке.

– …когда ты ходишь в юбке, – упрямо продолжал Пабло, – что у тебя под ней?

– Я не знаю, что носят шотландцы под юбкой, – сказал Роберт Джордан. – Сам всегда хотел узнать.

– Да не Escoceses[60], – сказал Пабло. – Кому какое дело до Escoceses? Кому какое дело до людей с таким чудны́м названием? Мне – никакого. Плевать мне на них. Я про тебя спрашиваю, Inglés. Ты. Что ты носишь под юбкой там, у себя на родине?

– Я тебе уже два раза сказал, что мы юбок не носим, – ответил Роберт Джордан. – Ни спьяну, ни смеха ради.

– Нет, ты скажи, что там, под юбкой, – упорствовал Пабло. – Все же знают, что вы – даже солдаты – ходите в юбках. Я на фотографиях видел и еще в цирке Прайса. Что у вас там, под юбками, а, Inglés?

– Los cojones?[61] – сказал Роберт Джордан.

Ансельмо расхохотался, все остальные, слышавшие их перепалку, – тоже; все, кроме Фернандо. Он счел оскорбительным, что такое грубое слово было произнесено в присутствии женщин.

– Ну, это нормально, – сказал Пабло. – Только сдается мне, что, если с cojones у мужика все в порядке, он не станет носить юбку.

– Не связывайся с ним, Inglés, – сказал плосколицый со сломанным носом, которого называли Простаком. – Он пьяный. Лучше расскажи мне, что разводят в твоей стране.

– Крупный рогатый скот и овец, – ответил Роберт Джордан. – Еще выращивают много хлеба и бобов. А еще много сахарной свеклы.

Теперь они втроем с Ансельмо и Фернандо сидели рядом и ужинали; тут же за столом, но чуть поодаль, сидели остальные – кроме Пабло, тот обосновался отдельно, перед миской с вином. На ужин было то же тушеное мясо, что и накануне, и Роберт Джордан жадно поглощал его.

– А горы в твоих краях есть? Должны быть, раз место так называется, – вежливо поинтересовался Простак, чтобы поддержать разговор. Ему было неловко за Пабло, который так напился.

– Да, гор много, и они очень высокие.

– А хорошие пастбища там есть?

– Да, отличные летние высокогорные пастбища в окружении лесов, они принадлежат государству. А осенью скот перегоняют на нижние пастбища.

– А земля у вас принадлежит крестьянам?

– Бо́льшая часть земли принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Раньше она принадлежала государству, но тем, кто жил на определенном участке и обязался его возделывать, оно отдавало этот участок – площадью до полутораста гектаров – во владение.

– Скажи, а как именно это делалось? – спросил Агустин. – Похоже, в такой аграрной реформе есть толк.

– Вот здо́рово, – сказал Простак. – Значит, в твоей стране – коммунизм?

– Нет. Это все проводила Республика.

– По мне, так при Республике можно сделать все, – сказал Агустин. – Никакой другой формы управления и не надо.

– А крупные землевладельцы у вас есть? – спросил Андрес.

– Полно́.

– Значит, должна быть и несправедливость.

– Конечно. Несправедливости тоже много.

– Но вы ее поборете?

– Мы стараемся, все больше и больше. Но несправедливости еще много.

– А у вас нет огромных земельных владений, которые должны быть поделены?

– Есть. Но многие верят, что высокие налоги помогут разделить их.

– Это как?

Подбирая соус куском хлеба, Роберт Джордан объяснил, как работает система подоходных налогов и налогов на наследство.

– Но большие поместья все равно еще остаются. А еще существует налог на землю, – сказал он.

– Так ведь богатые, те, у кого много земли, могут устроить восстание против таких налогов. Сдается мне, что такие налоги могут вызвать революцию. Ваши богачи выступят против правительства, когда поймут, что им грозит, – точно так, как сделали здесь, у нас, фашисты, – сказал Простак.

– Это не исключено.

– Тогда вам у себя придется воевать так же, как мы воюем здесь.

– Да, придется.

– Но в вашей стране ведь фашистов не много?

– У нас много таких, которые пока не отдают себе отчета в том, что они фашисты, но придет время – поймут.

– А нельзя разделаться с ними до того, как они начнут бунтовать?

– Нет, – ответил Роберт Джордан. – Расправляться с ними нельзя. Но можно воспитывать людей, чтобы они боялись наступления фашизма, умели распознавать его проявления и боролись с ними.

– А ты знаешь, где фашистов нет вообще? – спросил Андрес.

– Где?

– В том городе, откуда Пабло, – сказал Андрес и ухмыльнулся.

– Знаешь, что там сделали? – спросил Роберта Джордана Простак.

– Да. Я слышал эту историю.

– От Пилар?

– Да.

– Всего ты от женщины не мог узнать, – мрачно выговорил Пабло. – Потому что самого конца она не видела – упала со стула, на котором стояла под окном.

– Тогда сам расскажи ему, чем все кончилось, – сказала Пилар. – Раз я знаю не все, расскажи ты.

– Нет, – сказал Пабло. – Я никому еще этого не рассказывал.

– Не рассказывал, – согласилась Пилар. – И не расскажешь. Потому что теперь тебе хотелось бы, чтобы этого никогда не было.

– Нет, – сказал Пабло. – Неправда. Если бы везде фашистов поубивали так, как сделал я, и войны бы этой не было. Но я бы хотел, чтобы это было сделано не так, как оно было сделано.

– Чего это ты? – спросил его Простак. – У тебя, что ли, политика изменилась?

– Нет. Но там было много зверства, – ответил Пабло. – В те дни я был лютый.

– А теперь ты пьяный, – сказала Пилар.

– Да, – ответил Пабло. – С вашего разрешения.

– Мне ты нравился больше, когда был лютым, – сказала женщина. – Хуже пропойцы человека нет. Вор, когда не ворует, – такой же человек, как другие. Разбойник не разбойничает дома. Убийца может, придя домой, хоть вымыть руки. А пьяница воняет и блюет в собственной постели и выжигает себе спиртом все нутро.

– Ты женщина, ты не понимаешь, – рассудительно произнес Пабло. – Я пью только вино и был бы доволен жизнью, если бы не те люди, которых я убил. Они – моя горесть. – Он мрачно покачал головой.

– Налейте ему того, что принес Сордо, – сказала Пилар. – Дайте ему чего-нибудь, чтобы оживить его. А то он становится таким жалким, что смотреть тошно.

– Если бы я мог снова сделать их живыми, я бы сделал, – сказал Пабло.

– Иди ты знаешь куда! – Агустин ругнулся. – Кому ты это говоришь?

– Всем бы им вернул жизнь, – печально повторил Пабло. – Всем до единого.

– Мать твою! – рявкнул на него Агустин. – Или заткни свою поганую глотку, или катись отсюда. Те, кого ты убил, были фашистами.

– Ты меня слышал: я всем бы им вернул жизнь.

– А потом пошел бы по воде аки посуху, – вставила Пилар. – В жизни не видела такого мужчины. Еще до вчерашнего дня в тебе было хоть что-то мужское. А того, что осталось сегодня, не хватило бы, чтобы заделать и котенка-заморыша. Совсем отупел от пьянства – и, глядите, доволен.

– Мы должны были убить или всех, или никого. – Пабло утвердительно кивнул. – Всех или никого.

– Слушай, Inglés, – сказал Агустин, – а как ты очутился в Испании? Не обращай внимания на Пабло. Он пьяный.

– Первый раз я приехал сюда двенадцать лет назад – изучать язык и страну, – ответил Роберт Джордан. – Я преподаю испанский в университете.

– Не больно-то ты похож на профессора, – сказал Простак.

– У него бороды нет, – вставил Пабло. – Вы посмотрите на него. У него нет бороды.

– Ты правда профессор?

– Преподаватель.

– Но ты кого-то учишь?

– Да.

– Но почему испанскому? – спросил Андрес. – Разве тебе не легче было бы учить английскому, раз ты англичанин?

– Он говорит по-испански, как мы, – сказал Ансельмо. – Почему бы ему не учить кого-то испанскому?

– Да, но все-таки разве это не нахальство, чтобы иностранец учил кого-то испанскому? – сказал Фернандо. – Не обижайся, дон Роберто, лично против тебя я ничего не имею.

– Он не настоящий профессор, – вставил Пабло, очень довольный собой. – У него нет бороды.