Она видела его сейчас совершенно отчетливо и слышала, как он, повернув голову к первому ряду зрителей, сидящих за красным барьером, высоким голосом произносит: «Посмотрим, удастся ли нам убить его вот так!»

Она слышит этот голос и видит, как Финито сгибает колено, начиная движение вперед, как он приближается к быку, который, словно по волшебству, опускает морду к низко скользящей мулете, управляемой тонким смуглым запястьем, направляющим рога вниз и в сторону, и как острие шпаги вонзается в пыльный бугор загривка.

Она видит, как бычья плоть медленно и размеренно заглатывает блеск клинка, словно высасывая его из человеческой руки, пока костяшки коричневых пальцев не касаются туго натянутой кожи загривка, и невысокий смуглый человек, до того момента не спускавший глаз с точки, где шпага вонзилась в быка, теперь, втянув живот, отклонившись назад, чтобы рог не задел его, и продолжая держать мулету в левой руке, победно вскидывает правую и наблюдает за тем, как умирает бык.

Она видит, как он стоит, устремив взгляд на быка, пытающегося удержать равновесие, на быка, клонящегося, словно дерево перед падением, на быка, из последних сил старающегося устоять на ногах, – и рука невысокого человека поднята в традиционном жесте триумфатора. Она видит, что он, взмокший от пота, опустошенный, испытывает облегчение от того, что все позади, от того, что бык умирает, от того, что рог миновал его, не ударил, не пронзил, когда он, изогнувшись, пропускал его мимо себя, и вот он стоит и смотрит, как бык, больше не в силах держаться на ногах, замертво грохается на землю, перекатывается на спину и остается лежать, задрав в воздух все четыре ноги, а невысокий смуглый человек, усталый, без улыбки на лице, направляется к барьеру.

Она знает, что он не смог бы пересечь арену бегом, даже если бы от этого зависела его жизнь, он подходит к барьеру медленно, полотенцем вытирает рот, поднимает голову, смотрит на нее, качает головой, тем же полотенцем вытирает лицо и только после этого начинает свое победное шествие.

Она видит, как медленно, волоча ноги, он обходит арену по кругу, улыбается, кланяется, снова улыбается; за ним следует свита его помощников, которые, наклоняясь, подбирают сигары и бросают назад в публику шляпы, а он идет с улыбкой на губах, но с печальным взглядом, пока, замкнув круг, не останавливается перед ней. Потом обращенным вспять взором она видит его сидящим на приступке деревянного забора и прижимающим полотенце ко рту.

Все это Пилар увидела, стоя в пещере перед очагом, и повторила:

– Значит, говоришь, так себе был матадор? Вот с кем приходится теперь проводить свою жизнь!

– Он был хорошим матадором, – сказал Пабло. – Просто ему мешал маленький рост.

– И еще у него точно была чахотка, – добавил Простак.

– Чахотка? – переспросила Пилар. – А у кого бы ее не было при такой жизни, как у него? В этой стране ни у одного бедняка нет возможности заработать, если он не преступник, как Хуан Марч[54], не матадор или не тенор в опере. Чего ж ему было не заработать чахотку? В стране, где капиталисты обжираются так, что у них у всех больные желудки и они без соды жить не могут, а бедняки голодают с рождения до гроба, как ему было не заработать чахотку? Побродяжничал бы ты мальчишкой по ярмаркам, чтобы научиться убивать быков, прячась под полками в вагонах третьего класса, на полу, в пыли и грязи, среди свежих плевков, среди высохших плевков, была бы твоя грудь вся истыкана бычьими рогами, ты бы тоже нажил чахотку.

– Ну, ясное дело, – согласился Простак. – Я просто сказал, что у него была чахотка.

– Конечно, у него была чахотка, – сказала Пилар, стоя у очага с большим деревянным половником в руке. – Да, и ростом он не вышел, и голос у него был тонкий, и он очень боялся быков. В жизни не видела человека, который бы так дрожал от страха перед каждым боем, но я в жизни не видела и человека, такого бесстрашного на арене. Ты, – сказала она Пабло, – ты вот сейчас боишься умереть. И ничего важнее этого для тебя нет. А Финито боялся все время, но на арене был настоящим львом.

– Ага, про него ходила слава, что он очень храбрый, – сказал другой брат.

– Я никогда не видела человека, в котором было бы столько страха, – сказала Пилар. – Он даже ни одной головы убитых им быков в доме не держал. Один раз во время ярмарки в Вальядолиде он убил быка Пабло Ромеро, красиво убил…

– Я помню, – вставил первый брат. – Я там был. Бык такой – цветом, как мыло, с курчавым чубом и очень длинными рогами. Весил больше тридцати arrobas[55]. Это был последний бык, которого он убил тогда в Вальядолиде.

– Точно, – сказала Пилар. – После того боя его почитатели, у которых даже был клуб его имени, решили устроить ему маленькую пирушку и подарить голову того быка и для этого притащили ее в кафе «Колон», где всегда собирались. Пока все сидели за столом, голова висела на стене, но была обернута куском материи. Я тоже сидела за столом, и другие: Пастора, которая еще страхолюдней меня, Нинья де лос Пейнес, другие цыганки и шлюхи самого высокого класса. Народу было не много, но пирушка получилась очень бурной, чуть до драки не дошло, потому что Пастора и одна из самых важных шлюх затеяли спор насчет приличий. У меня настроение было замечательное, я сидела рядом с Финито, но заметила, что он старается не смотреть на бычью голову, обернутую алой материей, какой в церквах закрывают изображения святых на Страстной неделе нашего бывшего Господа.

Финито почти ничего не ел, потому что во время предыдущей корриды, в Сарагосе, получил palotaxo – удар длинной стороной рога, – когда подходил к быку, чтобы прикончить его; он тогда довольно надолго потерял сознание, и пища все еще не держалась у него в желудке, он в течение всей пирушки время от времени прикладывал ко рту носовой платок, чтобы сплюнуть кровь. Так что я хотела вам рассказать?

– Про бычью голову, – напомнил Простак. – Про чучело головы быка.

– Ну да, – сказала Пилар. – Да. Но сначала я должна рассказать про кое-какие подробности, чтобы вы могли себе все ясно представить. Финито, знаете, никогда весельчаком не был. Он по натуре был человеком очень серьезным, и я не припомню, чтобы он над чем-нибудь смеялся, когда мы оставались одни. Даже над тем, что было действительно смешно. Он ко всему относился с полной серьезностью. Был почти такой же серьезный, как Фернандо. Но эту пирушку устроили специально для него его aficionados[56], объединившиеся в «Клуб Финито», и он был обязан напускать на себя веселость и изображать общительность и дружелюбие. Вот он, пока все ели, и улыбался, отпускал дружеские замечания, и одна я видела, что он делает с платком. У него их было три, и все они уже промокли насквозь, а потом он сказал мне очень тихо: «Пилар, я больше не могу это выносить. Я должен уйти». – «Ну, тогда уйдем вместе», – сказала я. Потому что я видела, как он мучается. К тому времени пирушка раскочегарилась вовсю, и шум стоял страшный.

«Нет, не могу я уйти, – сказал Финито. – В конце концов, этот клуб носит мое имя, так что у меня есть обязательства».

«Если ты плохо себя чувствуешь, давай уйдем», – сказала я.

«Нет, – ответил он. – Я остаюсь. Налей мне вон той мансанильи».

Я-то считала, что неразумно ему пить, потому что он ничего не ел и потому что маялся животом, но, видать, без этого он уже не мог больше выдерживать такое бурное веселье и такой шум. И он прямо у меня на глазах очень быстро выпил почти бутылку мансанильи. Поскольку платков у него больше не осталось, он теперь использовал салфетку для той нужды, для которой раньше использовал платки.

А между тем гости и впрямь разошлись до невозможности, кое-кто из членов клуба усадили на закорки тех шлюх, что полегче, и таскали их на себе вокруг стола. Пастору уговорили спеть, а Эль Ниньо Рикардо играл на гитаре, и все было очень зажигательно, все веселились от души, и это было хоть и пьяное, но самое что ни на есть дружеское веселье. Я еще никогда не видела пирушки, на которой настоящий фламенко танцевали бы с такой страстью, а ведь еще не дошло до открытия бычьей головы, которое должно было стать главным событием праздника.