– Значит, ты рекомендуешь мне спать внутри? – вежливо спросил он.

– Ага.

– Спасибо, – сказал Роберт Джордан, – но я все же лягу снаружи.

– Под снегом?

– Да (черт тебя побери с твоими проклятыми свинячьими глазками и твоей свинячьей рожей, заросшей свинячьей щетиной). Под снегом (под этим сволочным, гиблым, неожиданным, предательским, ублюдочным дерьмом, которое называется снегом).

Он прошел к очагу, в который Мария как раз подложила очередное сосновое полено.

– Красиво, когда идет снег, правда? – сказал он ей.

– Но разве это не плохо для твоей работы? – спросила она. – Тебя это не расстраивает?

– Qué va, – сказал он. – Какой толк расстраиваться? Когда ужин будет готов?

– Кто б сомневался, что ты нагуляешь аппетит, – вставила Пилар. – Хочешь пока кусок сыру?

– Спасибо, – сказал он, и она, сняв с крюка под потолком сетку, в которой лежала большая головка сыра, ножом отрезала с начатого конца и протянула ему большой увесистый ломоть. Он ел его стоя. Если бы сыр так не отдавал козлом, можно было бы сказать, что он вкусный.

– Мария, – кликнул Пабло от стола, за которым сидел.

– Что? – отозвалась девушка.

– Вытри стол почище, Мария, – сказал Пабло и ухмыльнулся, поглядев на Роберта Джордана.

– Ты его вином заляпал, сам и вытирай, – сказала ему Пилар. – Только сначала бороду утри и рубашку, а потом стол.

– Мария, – снова позвал Пабло.

– Не слушай его, пьяный он, – сказала девушке Пилар.

– Мария, – не отставал Пабло. – Снег-то все идет, снег – это красиво.

Не знает он, какой у меня мешок, подумал Роберт Джордан. Не знают старые свинячьи глазки, почему я заплатил ребятам из «Вудз» шестьдесят пять долларов за этот мешок. Скорее бы уже цыган вернулся. Как только он вернется, я пойду за стариком. Пошел бы прямо сейчас, но не уверен, что смогу найти его. Я ведь не знаю, где он устроил свой пост.

– Хочешь в снежки поиграть? – спросил он Пабло. – Можно устроить поединок на снежках.

– Что? – переспросил Пабло. – Что ты там предлагаешь?

– Ничего, – ответил Роберт Джордан. – Ты хорошо укрыл свои седла?

– Да.

– Придется тебе кормить теперь своих лошадей зерном или привязывать их на лугу, чтобы они сами добывали корм из-под снега, – произнес он по-английски.

– Что?

– Ничего, – ответил Роберт Джордан. – Это твоя забота, приятель. Я-то буду уходить отсюда пешком.

– Чего это ты по-английски заговорил? – спросил Пабло.

– Не знаю, – ответил Роберт Джордан. – Иногда, когда очень устаю, я говорю на английском языке. Или когда мне становится особенно противно. Или, скажем, когда что-то сбивает с толку. Когда я бываю обескуражен, мне просто нужно услышать, как он звучит, и я начинаю говорить по-английски. Меня успокаивает звучание английской речи. Советую и тебе когда-нибудь попробовать.

– Что ты там такое говоришь, Inglés? – спросила Пилар. – Похоже, что-то интересное, но я ничего не понимаю.

– Ничего, – ответил ей Роберт Джордан по-английски и перевел: – Это я сказал «ничего» по-английски.

– Тогда говори лучше по-испански, – сказала Пилар. – По-испански – короче и проще.

– Конечно, – ответил Роберт Джордан, но про себя подумал: черт побери, знали бы все вы, ты, Пабло, ты, Пилар, ты, Мария, или вы, братья там, в углу, чьи имена я забыл и должен вспомнить, знали бы вы, как я иногда устаю от этого. От этого и от всех вас, и от себя самого, и от этой войны, а теперь вот еще и снег повалил некстати, будь он проклят. Это уж чересчур. Да нет. Ничего, черт возьми, не чересчур. Тебе нужно просто принять это как данность и справиться с этим, так что кончай строить из себя примадонну и смирись с тем, что идет снег, как ты уже сделал это минуту назад, потому что сейчас тебе нужно проверить цыгана и забрать старика. Но надо же – снег! В такое- то время года. Ну, все, хватит, сказал он себе. Прекрати ныть и смирись. Ты же знаешь – такова уж твоя чаша. Как там про чашу сказано? Надо либо тренировать память, либо никогда не прибегать к цитатам, потому что, когда не можешь вспомнить какую-нибудь цитату, она застревает у тебя в голове, как имя, которое забыл, но от которого никак не можешь отделаться. Так как же там все-таки про чашу?

– Налей мне, пожалуйста, чашу вина, – произнес он по-испански. И потом, обращаясь к Пабло: – Значит, много снега будет? Да? Mucha nieve?

Пьяный посмотрел на него, ухмыльнулся, кивнул и снова ухмыльнулся.

– Ни тебе наступления. Ни тебе aviones[53]. Ни тебе моста. Один снег, – сказал он.

– Как считаешь, долго он будет идти? – Роберт Джордан подошел и сел рядом с ним. – Думаешь, нас будет засыпать снегом все лето, приятель мой Пабло?

– Все лето – нет, – ответил Пабло. – А сегодня и завтра – да.

– Почему ты так решил?

– Метель бывает двух видов, – сказал Пабло весомо и рассудительно. – Одна приходит с Пиренеев. Она приносит большой холод. Но для такой метели теперь уже поздно.

– Ясно, – сказал Роберт Джордан. – И то хорошо.

– А та, что сейчас, – из Кантабрико, – продолжал Пабло. – Она приходит с моря. Если ветер дует оттуда, будет большая метель и много снега.

– Откуда ты все это знаешь, старожил? – спросил Роберт Джордан.

Теперь, когда его гнев улегся, метель возбуждала его, как всегда возбуждала всякая буря. Любая вьюга, шторм, внезапный шквал с дождем или снегом, тропический ураган или летняя гроза в горах, как ничто другое, вызывали в нем взрыв возбуждения. Это было как возбуждение боя, только чище. Бой – тоже своего рода ураганный шквал ветра, но горячего; горячего и такого сухого, что во рту пересыхает; он дует резко, обжигает и поднимает пыль; его порывы то налетают, то замирают, изменчивые, как военное счастье. Этот ветер он знал хорошо.

Но снежная метель – нечто противоположное всему этому. Во время метели можно было близко подойти к дикому зверю, и он не пугался. Звери кочевали с места на место, не зная, где находятся, и бывало, олень подходил к самому дому в поисках укрытия. В метель, едучи верхом, случалось наткнуться на лося, тот принимал твою лошадь за другого лося и рысцой спешил навстречу. Во время метели всегда казалось, пусть на время, что ничего враждебного не существует. Ветер мог дуть во время метели с ураганной силой, но он нес с собой чистую белизну, и воздух наполнялся этой движущейся белизной, и все вокруг меняло свои очертания, а когда ветер стихал, наступал полный покой. Сейчас бушевала такая же метель, и он не мог не наслаждаться ею. Да, она губила все его планы, но все равно пока ею можно было наслаждаться.

– Я много лет был погонщиком, – ответил Пабло. – Мы перевозили грузы через горы на больших подводах, до того как появились грузовики. Вот тогда-то мы и научились угадывать погоду по приметам.

– А как ты пришел в движение?

– Я всегда был из левых, – сказал Пабло. – Мы часто имели дело с людьми из Астурии, а они там политически очень грамотные. Я всегда стоял за Республику.

– Но чем ты занимался до начала движения?

– Работал на одного сарагосского конезаводчика. Он поставлял лошадей для коррид и армейских конюшен. Тогда-то мы с Пилар и познакомились; она была в то время с матадором Финито де Паленсия – ну, она сама тебе это рассказывала.

Он произнес это с явной гордостью.

– Так себе был матадор, – сказал один из сидевших за столом братьев, глядя в спину Пилар, стоявшей у очага.

– Так себе? – повторила она, обернувшись и уставившись на мужчину. – Говоришь, так себе был матадор?

Сейчас, стоя у очага, она словно воочию увидела его снова, невысокого, смуглого, с безучастным лицом, печальными глазами, впалыми щеками и черными курчавыми волосами, взмокшими на лбу, где плотно сидевшая шапка матадора оставила красноватый след, никому, кроме нее, не заметный. Она видела его лицом к лицу с быком-пятилеткой, которому уже довелось поднять на рога не одну лошадь, – вот и сейчас мощная шея толкает насаженную на рога лошадь все выше, выше, а всадник продолжает втыкать в эту шею острую пику, пока лошадь не грохается на землю, всадник от ног быка отлетает к деревянному барьеру арены, а бык, наклонив голову и выставив рога, ищет лошадь, чтобы прикончить ту жизнь, какая в ней еще осталась. А вот он, Финито, так себе матадор, стоит перед быком, поворачиваясь к нему то одним, то другим боком. Она отчетливо видит, как он наматывает на древко мулеты тяжелую фланель, чертовски тяжелую от крови, пропитавшей ее, пока он делал пассы, проводя мулетой по голове и плечам быка, по мокрому лоснящемуся загривку и дальше по спине, и слышит, как клацают воткнутые в шею быка бандерильи, когда тот встает на дыбы. Она видит, как Финито, повернувшись вполоборота, стоит в пяти шагах от головы грузного, застывшего в неподвижности быка, как он медленно поднимает шпагу, пока она не окажется на уровне плеча, скользит взглядом вдоль ее нацеленного под углом вниз клинка к точке, которую пока не видит, потому что бычья голова еще располагается выше уровня его глаз. Взмахом тяжелой мокрой мулеты, которую держит в левой руке, он заставляет быка опустить голову, но пока лишь слегка раскачивается на каблуках, все так же стоя вполоборота к расщепленному рогу и глядя на клинок; грудь быка тяжело вздымается, взгляд сосредоточен на мулете.