– Слыхал? – почти злорадно сказала Пабло его жена. – Вот тебе твоя безопасность.
Пабло задумчиво взглянул на нее, поскреб подбородок и ответил:
– А ты слыхала? Вот тебе твои мосты.
– Какие мосты? – беззаботно спросил Фернандо.
– Бестолочь, – сказала ему женщина. – Тупица. Tonto[19]. Налей себе еще кружку кофе и припомни, что ты еще слышал.
– Не злись, Пилар, – спокойно и беззлобно сказал Фернандо. – Чего зря беспокоиться из-за каких-то слухов? Я уже рассказал тебе и этому товарищу все, что помню.
– И больше ничего не можешь вспомнить? – спросил Роберт Джордан.
– Нет, – с достоинством ответил Фернандо. – Хорошо еще, что это вспомнил, потому что все это – только слухи, а я на слухи внимания не обращаю.
– Так, значит, все-таки ходят еще какие-то слухи? – спросил Роберт Джордан.
– Ну, может, и ходят. Только я внимания не обращаю. Я уже год ничего, кроме слухов, не слышу.
Роберт Джордан уловил смешок, невольно вырвавшийся у Марии, стоявшей за его спиной.
– Расскажи нам еще про какие-нибудь слухи, Фернандито, – попросила она и снова прыснула.
– Даже если бы я что-то и вспомнил, не стал бы пересказывать, – ответил Фернандо. – Негоже мужчине слухи собирать.
– И вот такие будут спасать Республику, – вздохнула женщина.
– Нет. Это ты будешь ее спасать, взрывая мосты, – бросил ей Пабло.
– Идите, если вы уже поели, – сказал Роберт Джордан Ансельмо и Рафаэлю.
– Уже идем, – ответил старик, и они оба встали. Роберт Джордан почувствовал руку на своем плече. Это была Мария.
– Тебе нужно поесть, – сказала она, не отнимая руки. – Поешь хорошенько, чтобы хватило сил и дальше выдерживать слухи.
– У меня от этих слухов аппетит пропал.
– Нет. Так не годится. Ты уж поешь, пока новые слухи не дошли. – Она поставила перед ним миску.
– Нечего надо мной насмехаться, Мария, – сказал Фернандо. – Я же твой друг.
– Я не насмехаюсь над тобой, Фернандо. Это я с ним шучу, он должен поесть, а то будет голодным.
– Нам всем нужно поесть, – сказал Фернандо. – Пилар, что случилось? Почему нас не кормят?
– Ничего не случилось, парень, – ответила жена Пабло, накладывая ему в миску жаркого. – Ешь. Уж это-то ты хорошо умеешь делать. Ешь-ешь.
– Очень вкусно, Пилар, – сказал Фернандо с тем же нерушимым достоинством.
– Спасибо, – ответила женщина. – Спасибо тебе, большое спасибо.
– Ты на меня сердишься? – спросил Фернандо.
– Нет. Ешь. Ешь давай.
– Я ем, – ответил Фернандо. – Спасибо.
Роберт Джордан посмотрел на Марию, у нее снова плечи затряслись от смеха, и она отвернулась. Фернандо ел не спеша, с выражением горделивого достоинства на лице, достоинства, которого не могли умалить даже гигантская ложка, которой он орудовал, и подтеки соуса в уголках рта.
– Значит, нравится тебе еда? – спросила его жена Пабло.
– Да, Пилар, – ответил он с набитым ртом. – Она такая, как всегда.
Роберт Джордан почувствовал, как ладонь Марии легла на его руку и ее пальцы сжались от радостного возбуждения.
– И поэтому она тебе нравится? – спросила Фернандо женщина. – Да, понимаю: жаркое – как всегда. На севере все плохо – как всегда. Здесь – наступление, как всегда. Войска на подходе, чтобы выгнать нас отсюда, – как всегда. С тебя бы памятник этому «как всегда» слепить.
– Но про наступление и про войска – это ж только слухи, Пилар.
– Испания, – горестно произнесла жена Пабло и, повернувшись к Роберту Джордану, спросила: – Есть ли еще где-нибудь страна с таким народом, как этот?
– Таких стран, как Испания, нигде больше нет, – вежливо ответил Роберт Джордан.
– Ты прав, – согласился Фернандо. – Нигде на свете нет больше такой страны, как Испания.
– А ты хоть одну другую страну видел? – спросила его женщина.
– Нет, – ответил Фернандо. – И не хочу.
– Ну, ты видишь? – обратилась она к Роберту Джордану.
– Фернандито, расскажи нам, как ты ездил в Валенсию, – попросила Мария.
– Не понравилась мне Валенсия.
– Почему? – спросила Мария, снова сжав руку Роберту Джордану. – Почему она тебе не понравилась?
– Там люди вести себя не умеют, и я совсем не понимал, что они говорят. Только и делают, что орут друг другу: «Сhé?»[20]
– А они тебя понимали? – спросила Мария.
– Конечно, только притворялись, что не понимают, – ответил Фернандо.
– А что ты там делал?
– Да я сразу уехал, даже на море не посмотрел, – сказал Фернандо. – Не понравились мне тамошние люди.
– Ох, проваливал бы ты отсюда, баба старая, – сказала жена Пабло. – Проваливай, пока меня от тебя не стошнило. В Валенсии я провела лучшие годы своей жизни. Да куда тебе! Валенсия! Не говорите мне о Валенсии.
– А что ты там делала? – спросила Мария.
Жена Пабло подсела к столу с кружкой кофе, куском хлеба и миской жаркого.
– Qhé? Что мы там делали? Мы туда приехали, когда Финито получил контракт на три боя во время ярмарки. Никогда в жизни я не видела таких толп. Никогда в жизни я не видела таких битком набитых кафе. Часами нужно было ждать, когда освободится столик, а влезть в трамвай вообще было невозможно. Жизнь кипела в Валенсии днем и ночью.
– Но что ты все-таки там делала? – настаивала Мария.
– Да чего мы только не делали, – ответила женщина. – Ходили на пляж, лежали в волнах, а быки вытаскивали на берег парусные лодки. Быков заводили в воду с головой, так, что им приходилось держаться на плаву, потом запрягали в лодки и начинали гнать к берегу, а когда быки нащупывали дно ногами, они уже сами волокли лодку по песку. Утро, полоса прибоя, бьющегося о берег, и десять пар быков, тянущих из моря огромный парусник. Вот что такое Валенсия.
– Но что ты делала кроме того, что любовалась быками? – не отставала Мария.
– Мы ели в пляжных павильонах, разбитых на песке. Пироги с вареной мелко нарубленной рыбой, приправленной красным и зеленым перцем и маленькими, как рисинки, орешками. Тесто воздушное, слоеное, а рыба такая сочная, какой и не бывает. Креветки, только что из моря, сбрызнутые лимонным соком. Они были розовые, сладкие и такие огромные, что от каждой можно было раза четыре откусить. Много мы их поели тогда. Еще мы любили паэлью со свежей морской живностью: крохотными рачками прямо в панцирях, мидиями, морскими гребешками, кусочками лангустов и маленьких угрей. А еще мы ели совсем маленьких угрей, зажаренных в масле, они были такие тоненькие, что напоминали бобовые побеги, вьющиеся в разные стороны, и такие нежные, что их можно было глотать, не жуя. И все это мы запивали белым вином, холодным, легким и очень хорошим, хоть и стоило оно тридцать сантимов за бутылку. А под конец – дыня. Там же родина дынь.
– Кастильские дыни лучше, – вставил Фернандо.
– Qué va! Рассказывай! – фыркнула жена Пабло. – Кастильские дыни – только чтобы плюнуть. Валенсийские – чтобы есть. Как подумаю про эти дыни – с руку длиной, зеленоватые, как морская вода, когда разрезаешь, хрустят под ножом и истекают соком, а сладкие… слаще раннего летнего утра. Ой-ёй! Как вспомню тех крохотных угрей, малюсеньких, нежных, горкой лежащих на тарелке!.. И еще пиво, мы его пили весь день после обеда, холодное, в запотевших кружках величиной с кувшин для воды.
– А что ты делала, когда не ела и не пила?
– Мы любили друг друга в комнате со ставнями из деревянных планок, закрывавшими балконную дверь, а верхняя ее часть откидывалась на петлях, и через нее задувал ветерок с моря. Там мы любили друг друга, днем в комнате за закрытыми ставнями было темно, и с улицы доносились запахи цветочного базара и пороха от фейерверков, которые взрывались повсюду на протяжении всей ярмарки. Они были подвешены к столбам, соединены друг с другом, беспрерывной traca, сетью, опутывали весь город и загорались от трамвайных искр; стоило вспыхнуть одной шутихе – и огонь бежал от столба к столбу, поджигая остальные, треск стоял такой, что вы бы не поверили.
