– Знаете, в Советском Союзе люди пишут мне в «Правду» отовсюду, даже из какого-нибудь захолустного городка в Азербайджане, если по отношению к ним допущена несправедливость. Вам это известно? Они говорят: «Карков нам поможет».
Андре Марти посмотрел на него, его лицо не выражало ничего, кроме злобы и неприязни. В голове у него крутилось сейчас одно: Карков нанес мне оскорбление. Ладно, Карков, могуществен ты или нет, берегись.
– Здесь несколько иное дело, – продолжал Карков, – но в принципе – то же самое. Я выясню, товарищ Марти, насколько вы неприкосновенны. Мне хотелось бы узнать, нельзя ли переименовать обратно тот тракторный завод.
Андре Марти отвернулся от него и опять уставился в карту.
– Что сообщает молодой Джордан? – спросил его Карков.
– Я не читал его донесения, – ответил Андре Марти. Et mаintenant fiche-moi la paix[180], товарищ Карков, мысленно добавил он.
– Хорошо, – сказал Карков. – Предоставляю вас вашим военным штудиям.
Он вышел из комнаты и направился в караульное помещение. Андрес и Гомес уже ушли, он постоял немного, глядя на дорогу и горные вершины, обозначившиеся за ней в серой предрассветной мгле. Нужно подняться туда, подумал он. Ждать теперь уже недолго.
В легком сером тумане, опустившемся на перевал, Андрес и Гомес снова мчались вперед. Светало. Держась за переднее седло мотоцикла, преодолевающего поворот за поворотом на круто петляющей дороге, Андрес чувствовал под собой бешеную скорость машины, потом мотоцикл затормозил, проскользил юзом и остановился; спешившись, они стояли в начале длинного, уходящего вниз участка лесной дороги, слева тянулась колонна танков, замаскированных сосновыми ветвями. Лес кишел войсками. Андрес заметил мужчин, несших на плечах носилки – брезент, натянутый между длинными шестами. Справа от дороги, под деревьями, стояли три штабные машины, их борта и крыши тоже были закамуфлированы сосновыми ветками.
Гомес подвел мотоцикл к одной из них и, прислонив его к сосне, обратился к шоферу, сидевшему рядом с машиной, привалившись спиной к стволу дерева.
– Я вас отведу к нему, – выслушав его, сказал шофер. – Спрячь свой moto и забросай его вот этим. – Он указал на кучу срубленных веток.
Солнце только-только начинало просвечивать сквозь верхушки деревьев, когда Гомес и Андрес, следуя за шофером, которого звали Висенте, прошли между деревьями, пересекли дорогу, поднялись по склону и подошли ко входу в блиндаж, от крыши которого через деревья тянулись провода связи. Шофер зашел внутрь, а они остались ждать; Андреса восхитило устройство блиндажа, который снаружи можно было обнаружить лишь по отверстию в склоне горы; нигде не было следов вырытой земли, но даже отсюда легко было понять, что блиндаж глубокий и просторный и передвигаться по нему можно свободно, не наклоняясь и при этом не задевая головой массивные деревянные балки потолка.
Шофер вышел и сказал:
– Он сейчас там, наверху, где войска разворачиваются для наступления. Я передал пакет начальнику штаба. Он расписался в получении. Вот. – Висенте протянул Гомесу конверт, на котором стояла подпись. Гомес передал его Андресу, тот посмотрел на конверт и сунул его под рубашку.
– Как фамилия того, кто подписался? – спросил он.
– Дюваль, – ответил Висенте.
– Хорошо, – сказал Андрес. – Это один из тех троих, кому можно было отдать пакет.
– Мы должны ждать ответа? – спросил Гомес у Андреса.
– Было бы неплохо. Хотя, где мне искать после моста Inglés и остальных, одному богу известно.
– Пойдем, посидите со мной, пока генерал не вернется, – предложил Висенте. – Я вам кофе принесу. Вы, наверное, голодные.
– Сколько танков! – сказал Гомес.
Они шли мимо замаскированных ветками, выкрашенных в защитный цвет танков, перед каждым на хвойной подстилке леса виднелись глубокие рифленые колеи, показывавшие, где танк свернул с дороги и задним ходом въехал в лес. Их прикрытые ветками 45-миллиметровые орудия были опущены в горизонтальное положение, водители и стрелки́ в кожаных куртках и кожаных танкистских шлемах сидели, привалившись спинами к стволам деревьев, или спали, лежа на земле.
– Это резерв, – объяснил Висенте. – Все войска, которые сейчас здесь, резервные. Те, которые будут начинать наступление, уже наверху.
– Много их, – сказал Андрес.
– Да, – сказал Висенте. – Целая дивизия.
Тем временем в блиндаже Дюваль, держа распечатанное донесение Роберта Джордана в левой руке, посматривая на часы, надетые на ту же левую руку, перечитывая донесение в четвертый раз и чувствуя, как пот выступает у него под мышками и стекает по бокам, говорил в телефон:
– Тогда соедините меня с командным пунктом в Сеговии. Уехал? Тогда соедините с Авилой.
Он не отходил от телефона, но толку от этого было мало. Он уже переговорил с обеими бригадами. Гольц там, наверху, инспектировал расположения частей перед наступлением и сейчас находился на пути к наблюдательному посту. Дюваль вызвал наблюдательный пост, но генерал туда еще не доехал.
– Дайте мне аэродром, – сказал Дюваль, на которого вдруг свалилась вся ответственность. Он примет эту ответственность на себя и все остановит. Лучше все остановить. Нельзя посылать людей в якобы внезапное наступление, которого враг на самом деле давно ждет. Этого делать нельзя. Это, в сущности, убийство. Ты не можешь так поступить. Не должен. Независимо ни от чего. Пусть расстреливают, если хотят. Он свяжется непосредственно с аэродромом и отменит бомбардировку. А что, если это лишь отвлекающий маневр? Предположим, нам предназначено отвлечь на себя материальные и людские ресурсы противника? Предположим, что такова на самом деле наша задача. Они ведь никогда не предупреждают о том, что твоя операция – только отвлекающий маневр.
– Отставить аэродром, – сказал он связисту. – Дайте наблюдательный пост Шестьдесят девятой бригады.
Он все еще пытался дозвониться, когда услышал первый отдаленный гул самолетов.
И именно в этот момент его соединили с наблюдательным постом.
– Да, – спокойно произнес Гольц.
Он сидел, привалившись спиной к мешку с песком, упершись ногами в скалу, с папиросой, свисавшей с нижней губы, и, разговаривая, смотрел вверх, повернув голову назад. Он видел серебристые, рокочущие в небе, постепенно расширяющиеся клинья троек, которые вылетали из-за склона дальней горы, откуда прореза́лись и первые лучи солнца. Следил, как они приближаются, сверкающие и красивые в солнечном сиянии. Там, где солнце освещало пропеллеры, у каждого самолета виднелись ореолы-близнецы.
– Да, – сказал он в трубку по-французски, потому что на связи был Дюваль. – Nous sommes foutus. Oui. Comme toujours. Oui. C’est dommage[181]. Как жаль, что оно пришло слишком поздно.
В его глазах, следивших за все прибывающими самолетами, была гордость. Теперь, наблюдая за ровным, величественным парадом рокочущих машин, он видел красные опознавательные знаки на их крыльях. Вот как это могло быть. Наши самолеты. Упакованные по частям, они прибыли на кораблях с Черного моря, через Босфор, Мраморное море, Дарданеллы в Средиземное море, здесь, в Аликанте, их бережно выгрузили, умело собрали, испытали, нашли безупречными, и вот они летят высоко, красивым четким строем, плотными безукоризненными клиньями, серебрясь в утренних лучах солнца, летят бомбить вон те гребни гор, чтобы, не оставив там камня на камне, дать нам возможность пройти.
Гольц понимал: как только они пролетят над его головой, начнут падать бомбы, в полете напоминающие дельфинов, и вершины гор с ревом вздыбятся в пляшущих облаках пыли, а потом и вовсе исчезнут из виду в одном огромном постепенно расширяющемся облаке. Вслед за этим по тем двум склонам поползут, скрежеща и лязгая, танки, а за ними двинутся две его бригады. И если бы все это произошло неожиданно, они могли бы пройти – вперед и вверх, потом вниз, через перевал, насквозь, время от времени задерживаясь, расчищая путь, устраняя преграды, много чего делая, и с помощью танков делая толково. Танки бы шли впереди, потом возвращались, прикрывали бы наступающих своим огнем, другие танки подвозили бы их наверх, и они продвигались бы дальше: вперед, вверх, через, насквозь и вниз после перевала. Вот как должно было быть, если бы не предательство и если бы все делали то, что должны.
