– Вот. Здесь – слабое место.

Галль и Копик, политики, исполненные амбиций, с ним соглашались, а потом людям, никогда не видевшим этой карты и лишь перед самой атакой узнававшим номер обозначенной в ней высоты, указывали ее на местности, приказывали захватить, и они поднимались на нее, чтобы найти свою смерть на склоне, а то и вовсе не успевали сделать ни шагу вверх, скошенные уже у подножия пулеметным огнем из ближайшей оливковой рощи. А где-нибудь на другом фронте они могли с легкостью захватить высоту, интерес к которой у командования тут же исчезал, словно его и не было. Но когда Марти тыкал пальцем в карту в штабе Гольца, желваки начинали вздуваться на бледном лице генерала, чью голову покрывали боевые шрамы, и он думал: «Лучше бы мне было убить тебя, Андре Марти, чем видеть, как ты тычешь своим мерзким серым пальцем в мою контурную карту. Будь ты проклят за всех тех людей, которых погубил, влезая в дела, в которых ничего не смыслишь. Будь проклят день, когда твоим именем стали называть тракторные заводы, деревни и кооперативы, потому что это сделало тебя символом, к которому я не могу прикоснуться. Иди подозревай, поучай, вмешивайся, обвиняй и устраивай расправы где-нибудь в другом месте, а мой штаб оставь в покое».

Но вместо того, чтобы произнести это вслух, Гольц лишь отстранялся подальше назад от склонившейся над картой туши, от этого указующего перста, водянистых глаз, серых от седины усов и гнилого дыхания и говорил: «Да, товарищ Марти. Я вас понял. Однако меня это не убедило, и я не согласен. Если хотите, можете действовать через мою голову. Да. Можете вынести этот вопрос на суд Партии, как вы говорите. Но я не согласен».

Вот и теперь Андре Марти работал над картой при резком свете голой, не прикрытой абажуром лампочки, висевшей над его головой в непомерно большом берете, надвинутом на глаза от света, постоянно заглядывал в мимеографическую копию приказа о наступлении и медленно, старательно сверял каждый его пункт с картой, словно молодой офицер-штабист – слушатель военного училища, разбирающий тактическую задачу. Он был глубоко вовлечен в войну и мнил себя полководцем; имея право вмешиваться во все происходящее, считал, что это и означает командовать войсками. Вот так и сидел он над картой, а тем временем донесение Роберта Джордана Гольцу лежало у него в кармане, сам Роберт Джордан лежал на земле в лесу над мостом, а Гомес и Андрес ждали своей участи в караульном помещении.

Едва ли результат миссии Андреса был бы иным, даже если бы Андре Марти не вмешался в дело и им с Гомесом позволили продолжить свой путь. Здесь, на фронте, не было никого, кто обладал достаточной властью, чтобы отменить наступление. Слишком давно была запущена машина, чтобы теперь ее можно было внезапно остановить. Военные операции любого масштаба в очень большой степени зависят от инерции. И когда инерция покоя преодолена и движение началось, остановить его бывает почти так же трудно, как запустить.

Но в тот вечер, когда старик в надвинутом на глаза берете все еще сидел над картой, разложенной на пустом столе, дверь открылась, и вошел Карков, русский журналист, в сопровождении двух других русских в штатском – в кожаных пальто и кепи. Пропустив их в кабинет, капрал неохотно закрыл за ними дверь. Карков оказался первым ответственным лицом, с которым ему удалось связаться.

– Товарищ Марти, – прошепелявил Карков своим вежливо-надменным голосом и улыбнулся, обнажив гнилые зубы.

Марти встал. Каркова он не любил, но Карков, присланный газетой «Правда» и имевший прямой доступ к Сталину, в данный момент был одним из трех наиболее влиятельных людей в Испании.

– Товарищ Карков, – ответил он.

– Готовитесь к наступлению? – со скрытой издевкой спросил Карков, кивая на карту.

– Изучаю план, – ответил Марти.

– Наступлением командуете вы? Или Гольц? – бесстрастно поинтересовался Карков.

– Я, как вам известно, только комиссар, – сказал Марти.

– Ну, зачем же скромничать, – возразил Карков. – Вы – настоящий генерал. У вас есть карта и полевой бинокль. Разве когда-то вы не были адмиралом, товарищ Марти?

– Я был старшиной-артиллеристом, – сказал Марти, солгав. На самом деле к моменту восстания он был старшим писарем, но впоследствии сам себя убедил в том, что был артиллерийским старшиной.

– Вот как? А я считал, что вы были писарем первого класса, – сказал Карков. – Я всегда путаю факты. Это вообще характерно для журналистов.

Двое других русских участия в разговоре не принимали. Через плечо Марти они смотрели на карту, время от времени перебрасываясь замечаниями на своем языке. Марти и Карков после первых приветствий перешли на французский.

– Для «Правды» факты лучше не путать, – сказал Марти. Он произнес это вызывающе, чтобы вернуть себе чувство собственного достоинства. Вечно этот Карков подкалывает его (по-французски Марти мысленно употребил слово dégonfler[179]), и это расстраивало Марти и заставляло постоянно быть начеку. Разговаривая с Карковым, ему трудно было помнить, с какими важными полномочиями его, Андре Марти, послал сюда Центральный комитет Французской коммунистической партии. Как трудно было помнить и о том, что он неприкасаем. Карков с очевидной легкостью нарушал его неприкасаемость, когда хотел. Сейчас он сказал:

– Прежде чем отослать статью в «Правду», я исправляю ошибки, в том, что касается «Правды», я всегда исключительно точен. Скажите, товарищ Марти, вам известно что-нибудь о донесении, отправленном Гольцу из одного нашего партизанского отряда, действующего в фашистском тылу в районе Сеговии? Там сейчас находится американский товарищ по фамилии Джордан, от которого мы ждем известий. Есть сведения, что в этом районе происходят столкновения. Джордан должен был прислать Гольцу сообщение.

– Американский? – переспросил Марти. Арестованный назвал его Inglés. Значит, вот оно что. Ошибся, стало быть. Зачем он вообще позволил этим дуракам говорить?

– Да, – подтвердил Карков, презрительно глядя на него. – Молодой американец, не слишком развит политически, но отлично контактирует с испанцами и имеет прекрасный послужной список в партизанском деле. Просто отдайте мне донесение, товарищ Марти. Оно и так уже слишком запоздало.

– Какое донесение? – спросил Марти. Вопрос был глупым, и он сам это понял, но не мог вот так с ходу признать свою ошибку и задал вопрос лишь затем, чтобы как-нибудь оттянуть момент унижения, поскольку любое унижение было для него невыносимо.

– И пропуск, – добавил Карков сквозь свои гнилые зубы.

Андре Марти сунул руку в карман и выложил донесение на стол, посмотрев Каркову прямо в глаза. Ладно. Ладно, он ошибся и сейчас ничего с этим поделать не мог, но унижения он не потерпит.

– И пропуск, – тихо повторил Карков.

Марти положил пропуск рядом с донесением.

– Товарищ капрал, – крикнул Карков по-испански.

Капрал открыл дверь, вошел и бросил быстрый взгляд на Андре Марти, тот ответил ему взглядом загнанного собаками старого кабана. В лице Марти не было ни страха, ни унижения. Только злоба. И загнан он был лишь временно. Он знал, что этим собакам никогда его не достать.

– Отдайте это тем двум товарищам, которые сидят в караульном помещении, и направьте их в штаб генерала Гольца, – распорядился Карков. – Они и так потеряли слишком много времени.

Капрал вышел, Марти посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на Каркова.

– Товарищ Марти, – сказал тот, – я еще выясню, насколько неприкосновенна ваша особа.

Марти молча ответил ему взглядом в упор.

– И не вздумайте предпринять что-либо против капрала, – продолжил Карков. – Капрал тут ни при чем. Я сам увидел тех двоих в караульном помещении, и они обратились ко мне. – Это было ложью. – Надеюсь, что люди и впредь будут ко мне всегда обращаться. – Это было правдой, хотя в данном случае обратился к нему все-таки именно капрал. Но Карков верил в то, что его доступность служит добру, он верил в облагораживающую силу великодушного вмешательства. И это было единственным, по отношению к чему он не позволял себе никакого цинизма.