Он одаривает меня максимально «тёплым» взглядом:

— Нет, блин, в футбол играю!

— Ладно-ладно, — смеясь, поднимаю я ладони. — Глупый вопрос, признаю.

Он драматично взмахивает поварёшкой в сторону плиты:

— Соус Бешамель весь пошёл какими-то комками, деревянные лопатки как сквозь землю провалились, а этот венчик, — он с досадой отправляет инструмент прямо в раковину, — вообще ни на что не годен!

Я наконец полностью захожу на кухню, открываю нужный кухонный ящик и достаю оттуда пару деревянных лопаточек. Глебу, когда он готовит, всегда нужно абсолютно всё в двух экземплярах. Потому что один комплект в процессе кулинарных психов неизбежно летит куда-нибудь в сторону.

Типичный Вилков.

— А по какому поводу пир? — мурлычу я, грациозно забираясь на кухонный гарнитур и усаживаясь на столешницу.

Глеб одаривает меня взглядом воплощённого сарказма:

— По поводу голода.

— А если подробнее?

Он тяжело вздыхает, размешивая соус:

— Я всё обеденное время расхлёбывал драму одной первокурсницы, которая расплакалась прямо на кафедре. Пришлось вести её к медсестре, а потом звонить её отцу... Который, между прочим, был готов к этой ситуации примерно так же, как я — то есть никак. В итоге мой желудок теперь устраивает бунт.

— О боже, — я закрываю рот ладонью, едва сдерживая хохот. — Я бы дорого отдала, чтобы посмотреть на эту сцену! Но ты потрясающий преподаватель, — с улыбкой заключаю я. И уж кому-кому, а мне это точно известно. В конце концов, я была его первой... ученицей. Иногда, когда он ходит в бассейн, чтобы сбросить напряжение и проплыть пару километров, я тоже забираюсь в воду. Я крепко обнимаю его за шею, пока он плавно скользит со мной по дорожке, показывая, что его привычный мир — это не просто холодная глубина, а место, где абсолютно безопасно. Иногда прямо под водой я прижимаюсь губами к его губам, и пузырьки воздуха щекочут нам носы. Вода всё ещё немного пугает меня. Но я твердо знаю: Глеб всегда вытащит меня на поверхность.

Я любопытно заглядываю в кастрюлю, принюхиваясь:

— А соус-то, между прочим, выглядит отлично! Ты прогрессируешь.

— Ничего подобного, — Глеб с тоской всматривается в закипающую массу. — Но с этим ничего не поделаешь. Раньше-то в нашем доме затейливые блюда всегда готовила кухарка.

— Напоминаю: у тебя нет кухарки уже четыре три, — иронично замечаю я.

Он пожал плечами, не прерывая помешивания, но у меня внутри всё равно всё сжимается от непонятной тревоги. Глебвсегда встречает меня у порога, если я присылаю ему этот эмодзи. И дело вовсе не в отсутствии мгновенного секса. Дело в том, что он нарушил наш привычный ритуал. В том, каким взвинченным он выглядит. В том, что он снова плохо спал и всю ночь крутился с боку на бок.

Уже не в первый раз за день в голове мелькает мысль: может, мне стоит позвонить Андрею Максимовичу Сивову? Вдруг у них с сыном есть какие-то новости?

— Эй, — тихо зову я, когда Глеб проходит мимо столешницы, и аккуратно зажимаю его бедра своими ногами. — Посмотри на меня.

Он наконец останавливается. Выдыхает, ставит ладони по обе стороны от меня на столешницу, буквально заключая меня в кольцо.

— Извини, — тихо говорит он. Напряжение в его глазах мгновенно тает, стоит мне прикоснуться ладонью к его щеке, мягко поглаживая скулу. — Просто день какой-то дурацкий.

Когда я целую его, он на вкус — точь-точь как этот его сливочный соус. Это долгий, вопросительный поцелуй, пробующий почву.

Глеб отвечает на него мгновенно: углубляет, влажно и жарко вовлекая меня в этот нежный омут. А когда отстраняется, чтобы покрыть поцелуями мою шею, мне становится чуточку легче. Всё в порядке. Всё привычно. Жар его дыхания. Лёгкое касание зубов. То, как его пальцы впиваются в мои бёдра, чуть приподнимая и притягивая меня ближе к себе.

Я медленно провожу ладонью по его руке, касаясь символичной татуировки — клейма «Демонов», которое он набил себе год назад. Она находится точно на том же месте, где у меня на предплечье расположен бледный, неровный шрам. Напоминание о том, что, пока мы вместе, мы выберемся из любых неприятностей.

— Чего бы тебе сейчас хотелось? — тихо спрашивает он, проведя тёплой ладонью по моему бедру.

Я с улыбкой подаюсь к нему навстречу, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме:

— Только того, чем ты сам захочешь поделиться.

Он на секунду замирает, а в его голосе проскальзывает искреннее замешательство:

— Всем, Ань. Всегда.

Его пальцы цепляют край моих кружевных трусиков, пока он уттыкается носом мне в шею, глубоко вдыхая запах моих духов:

— Чёрт, как же от тебя потрясающе пахнет...

С этими словами он подхватывает меня на руки, сдёргивая со столешницы. У меня аж дыхание прерывается от этой его фирменной властности. Обожаю, когда он становится таким: немного импульсивным, сильным, подминающим всё под свой контроль.

Сейчас он ставит меня на ноги прямо перед собой. Губы у него алые, чуть припухшие от поцелуев. В голубых глазах читается какой-то напряжённый поиск, но, судя по всему, то, что он искал на моём лице, он находит.

— Эх, была не была, — выдыхает он.

И прямо на моих глазах опускается на колено.

Мои глаза расширяются, а разум превращается в кашу из предвкушения и дикого замешательства. Я-то думала...

Он стоит на одном колене, а в руках держит маленькую бархатную коробочку синего цвета — ровно в тон его глаз.

— Я вообще-то планировал сделать это красиво, за ужином, но, судя по всему, ужин сегодня будет отвратительным, так что начнём прямо сейчас, — говорит он, и в его обычно уверенном голосе проскальзывают самые настоящие, мальчишеские нотки волнения. — Моя куколка, мы с тобой через такое дерьмо прошли. Что-то было хорошим, что-то ужасным... А очень многое — неимоверно крышесносным.

Я поражённо ахаю, а уголок его губ нервно дёргается.

— Я долго ждал, Аня. Я изо всех сил старался доказать тебе, что я достоин быть рядом. Не знаю, получилось ли у меня, потому что где-то глубоко внутри я всё ещё уверен, что недостоин тебя. — Прежде чем я успеваю возразить, он быстро продолжат: — Я знаю, что твоя семья до сих пор меня недолюбливает. Я не могу осыпать тебя бриллиантами и обращаться с тобой как с принцессой из сказки... Хотя, зная тебя, ты бы всё равно от этого в ужасе сбежала.

— Глеб...

— Я просто хочу сказать: я знаю тебя и безумно тебя люблю. Ты — мой единственный выбор. На всю жизнь.

Он раскрывает коробочку. Аккуратное, ослепительно сверкающее бриллиантовое кольцо в центре заставляет меня мгновенно зажать рот обеими руками.

Из глаз сами собой брызгают слёзы. Я стояла как истукан, переводя шокированный взгляд с его лица на кольцо и обратно, пока всё окончательно не размылось.

Какая же я дура. Какая же я набитая дура!

Глеб выдерживает паузу и с сомнением уточняет:

— Слушай, ну эти слёзы ведь... это же хорошее знамение, да?

— Я заглядывала в наш общий счёт! — признаюсь я, утирая мокрые щёки. — Я увидела, что оттуда пропала крупная сумма, и я так перепугалась, что ты снова...

На его лице проносится мгновенное озарение:

— Ты решила, что я ввязался в какие-то долги или авантюры?

— Извини меня! — я буквально падаю перед ним на колени прямо на кухонный пол, сжимая его лицо в своих ладонях. — Дело не в том, что я тебе не верю! Просто я привыкла проверять всё, потому что ты сам меня об этом просил, помнишь? А потом я просто не знала, как спросить, чтобы не обидеть...

— Эй, — мягко перебивает он. Губы его сжимаются в тонкую линию, а сильные руки обнимают меня за талию, притягивая к своей груди. — Всё в порядке, я всё понимаю. Я даже не подумал об этом... Вот насколько давно всё это было. — Он затихает, и я понимаю, что он вспоминает тот день полтора года назад, когда он едва не сорвался. Глеб утыкается носом в мои волосы и тихо добавляет: — Я ведь тоже до сих пор за тобой присматриваю, разве нет?

Я молча киваю. Я помню каждый раз, когда его пальцы так трепетно изучали моё тело, маскируя это поцелуями и долгими ласками — он просто проверял, нет ли у меня новых следов тревоги или самоповреждений. Бережет меня. Держит меня на плаву.