Но эмоция мгновенно исчезает. Лицо превращается в непроницаемую маску, а щеки заливает яркий, вспыхнувший румянец. Аня поджимает губы, поднимается на ноги и молча прячет вязание. Мы секунду смотрим друг на друга. Она закидывает сумку на плечо, крепко сжимая лямку пальцами.

Всё еще дуется, что я отказался ласкать её губами.

— Мне нужно поехать с тобой, — чеканит она холодным тоном, отводя взгляд.

Но уговор держит.

Я подавляю ухмылку и щелкаю кнопкой автозапуска:

— Садись.

В салоне висит ощутимое напряжение, но мне на него глубоко плевать. Едва выехав с парковки, я опускаю ладонь ей на затылок и слегка прижимаю вниз, к приборной панели.

— Эй! — шипит Аня, вспыхивая от ярости и тут же вырываясь.

— Нас могут увидеть, — поясняю я и киваю другой рукой на окна учебного корпуса впереди.

Она с силой бьет меня по руке:

— Словами говорить не пробовал, умник?! Господи.

Тем не менее она пригибается ниже, поворачивая ко мне раскрасневшееся, разгневанное лицо. При звуке моего короткого смешка её взгляд становится совсем свирепым.

— Пошел ты.

— Терпение, радость моя, — философски замечаю я, катясь к выезду. На воротах приходится опустить стекло и приложить пропуск.

— Смотрю, настроение прямо зашкаливает, — бурчит она, и это звучит скорее как обвинение. — Раздражает.

Я не спорю. Выехав за перекресток на восточную дорогу, слегка хлопаю её по плечу:

— Проехали. Можно подниматься.

То, что у меня уже вовсю встает — отдельная проблема. В нормальной жизни я не должен так заводиться от одной мысли о близости. Но становится только хуже, когда Аня выпрямляется, тяжело дыша и поправляя растрепанные рыжие волосы. На ней облегающий топик с глубоким вырезом, открывающий аппетитный вид на ложбинку. Не понимал парней, которые тащатся от строгого кроя. Вот это — действительно горячо: нежная, фарфоровая кожа, чуть вздымающаяся от дыхания. На шее покачивается тонкая цепочка, и золотой крестик уютно устроился прямо между грудей, рискуя быть зажатым.

Аня указывает пальцем на дорогу и возмущенно вздыхает:

— Ты серьезно?! Только что знак «Стоп» проигнорировал!

Я с трудом отрываю взгляд от её декольте и сжимаю зубы.

К моменту, когда мы подкатываем к нашему месту — незаметному пятачку у водохранилища, — в штанах у меня всё буквально пульсирует от нетерпения. В прошлый раз я приезжал сюда с Региной. Ужасная была поездка. Она устроила дикую истерику, кричала, что не какая-то там дешевая девка, чтобы миловаться в машине, требовала везти её в мой особняк и относиться к ней как к «настоящей леди».

Аня действуем иначе.

Она молча швыряет на панель упаковку влажных салфеток, без лишних слов перебирается на заднее сиденье и начинает расстегивать джинсы.

— Ну? — подгоняет она, крутя кистью. — Доставай свой агрегат и погнали. У меня нет времени тут просиживать.

Какая разница.

Скептически фыркнув, я выбираюсь из-за руля и пересаживаюсь назад — как цивилизованный человек. Она ждет меня с насупленным видом, будто делает мне величайшее одолжение. Да и пожалуйста. Когда она приподнимает бедра, чтобы сбросить джинсы, я подаюсь вперед за поцелуем.

Аня отворачивает лицо.

Я замираю, издавая ядовитый смешок. Значит, когда так делаю я — это преступление, а ей можно? Ну уж нет, я не из обидчивых. Бережно, но ощутимо беру её за подбородок и насильно притягиваю к себе, полностью игнорируя её недовольное мычание. Впрочем, сопротивляется она недолго. Стоит мне залезть ладонью под топ и сжать мягкую, горячую грудь, ощущая, как под большим пальцем твердеет сосок, как она тут же обмякает и начинает отвечать на поцелуй.

Она пахнет терпким кофе, но звуки, которые она издает, когда я покрываю поцелуями её шею и спускаюсь к ключицам, звучат невероятно сладко. Я смакую каждую секунду: кусаю ложбинку на груди, поднимаюсь обратно к губам, а когда она снова пытается отвернуться — вплетаю пальцы в её волосы и накрываю её губы своим, заставляя принимать мою ласку. В ответ Аня больно въедается зубами мне в нижнюю губу. Выдерживаю стойко, продолжая дразнить её языком. Черт, я мог бы заниматься этим часами: бороться с ней, вынуждать её плавиться в моих руках, чувствовать, как её бедра самовольно подаются навстречу, вымогая продолжения, пока гордость трещит по швам.

Но она права.

Время ограничено.

Я сдергиваю с нее остатки одежды, действуя рвано и нетерпеливо, едва уворачиваясь от её ноги, когда она сбрасывает джинсы с лодыжек. Провожу ладонью по её гладкому бедру, внимательно осматривая кожу — проверяю, не появилось ли новых синяков, держит ли она слово.

Кожа чистая, свежих следов нет.

Удовлетворенный, я слегка надавливаю ей на плечо, но она и сама всё понимает — разводит ноги, опираясь руками о дверцу, и тяжело дышит.

Я даже не проверяю, насколько она готова — просто подхватываю свой член и медленно вхожу в нее. Аня сжимает кулак, упираясь в стекло, и судорожно выдыхает, принимая меня сантиметр за сантиметром. Ей чертовски нравится этот момент, я знаю. Как-нибудь я обязательно помучаю её: войду на половину и замру, заставляя её умолять о каждом движении.

Но сегодня я хочу её жестко и быстро.

При первом же резком толчке она ударяется лбом о стекло, выдыхая громкое «О боже!» и подаваясь назад, настречу моему движению.

— Забудь про бога, — рычу я, сжимая в кулаке ее волосы и наращивая темп. — Я хочу слышать твои крики.

До нее наконец доходит, что мы в абсолютной глуши. До этого нам всегда приходилось контролировать себя. Даже в моей квартире висел этот страх: кто-то мог пройти по коридору, да и звукоизоляция в том бараке оставляет желать лучшего. Не говоря уже о том, что комендант Андрей Дмитриевич мог заявиться в любой момент.

И когда я вбиваюсь в нее с полной силой, её тихий стон срывается на звонкий, громкий крик. От этого отчаянного, высокого звука кровь мгновенно прилипает к голове. Я припадаю губами к её шее, чтобы телом чувствовать эту внутреннюю вибрацию.

И тут в голову залетает мерзкая, абсолютно непрошеная мысль: а ведь именно это слышал Сергей, когда спал с ней.

Следующий её возглас звучит слишком болезненно, и Аня с силой хватает меня за запястье.

— АУ! — Она одаряет меня разъяренным взглядом и сталкивает мою руку со своей груди. — На груди синяки оставлять нельзя, придурок!

Я тяжело дышу ей в плечо, шевеля пальцами, будто только что осознал, что они у меня вообще есть. В каком-то смысле так и было. Заторопившись, я вместо этого мертвой хваткой впиваюсь в её бедра — и дело тут вовсе не в синяках. Это наказание.

Вот именно таких мыслей в моей голове быть не должно.

Обратная дорога к академии проходит в тяжелом молчании. Я настежь открываю окна, чтобы выветрить устойчивый запах секса, но вместо этого салон заполняет аромат её волос, которые хаотично развеваются на ветру. Мы не роняем ни слова, и я поворачиваюсь к ней только тогда, когда глушу двигатель на подъезде к перекрестку.

Кажется, я хочу извиниться.

Аня хлопает дверью с такой силой, что внедорожник буквально содрагается, и отходит прочь, не обернувшись и гордо задрав подбородок.

Поскольку директор Белых явно не намерен снимать с меня требование по посещению группы, в воскресенье я ищу в телефоне ближайшие варианты. Подходящая встреча обнаруживается в церкви за тринадцать километров отсюда.

Я свято убежден, что эти принудительные собрания — обычная пытка, а не какая-то там «реабилитация». Я прекрасно знаю, как выглядит настоящая помощь, и получают её точно не в сырых подвалах. Это психотерапевт за тридцать тысяч в час в кабинете с панорамным видом на центр города. Это горсти ярких пилюль — красные, чтобы подняться, синие, чтобы уснуть, белые, чтобы просто не сойти с ума. Это жесткие графики, проверки и постоянный контроль под видом «заботы». Это моя мать, которую выносят из нашего особняка на санитарных носилках, пристегнутой ремнями. «Чтобы она ничего с собой не сделала», — говорили они.