Иллиандр вынул из-под плаща кошель, тугой, перетянутый шнуром, и положил его на крышку ящика.

— Здесь половина. Вторую половину лорд велел передать, когда вор, порочащий нашу расу своими поступками, окажется в Резервациях. Лорд полагает, что это справедливо.

Я посмотрел на кошель и почесал щеку, где щетина уже начала колоться. Выходило, что Даздраил покупал у меня вора за деньги, которые и так задолжал.

— Вор не мой, господин распорядитель, чтобы я им расплачивался. Поймаю, судить его будут те, кому положено. А уговор был за товар, целиком.

— Лорд выразился ясно, — Иллиандр сложил руки поверх плаща.

— Тогда и я выражусь ясно, — я отодвинул кошель на край крышки. — Половина денег, половина ящиков. Остальное полежит у меня, покуда лорд не надумает.

Носильщики переглянулись, и тот, что кашлял, сразу шагнул к ящикам и принялся трогать их ладонью, прикидывая, какие потяжелее. Второй зашептал ему по-эльфийски, что брать надо вон тот и вон этот, в них склянки звенят, и что у его соседки третью ночь кашляет малой, и тащить надо побольше и сейчас, а не когда лорд надумает. Шептал он одному товарищу, но эльфийский я понимаю, и у меня в горле встал ком.

Иллиандр не шевельнулся. Лицом он владел не хуже своего лорда, зато уши у него дрогнули и медленно отъехали назад.

— Я не вправе менять волю лорда, господин Багрицкий.

— Ну так сходите спросите, — я пожал плечами. — Я обожду, мне не к спеху. И парней своих тут оставляйте. Нехрен им туда-сюда бегать за вами, как собачкам, тем более в их-то состоянии здоровья.

— До верхнего яруса и обратно ночи не хватит, — процедил он, глядя поверх моей головы.

— Стало быть, не хватит, — согласился я и сунул руки под мышки. — Но мне-то какое дело? — добавил я, вздернув брови.

Мы стояли друг против друга у заметенного алтаря, носильщики переминались у саней и дули в кулаки, а мороз помаленьку пробирался мне под расстегнутый ворот.

За деревьями хрустнуло на весь лес, и с еловых лап посыпался снег. Я рефлекторно повернул голову. Эльфы сделали то же самое, только более испуганно, словно боялись, что нас вместе застукают. Кто-то шел к руинам напролом, ветки трещали все ближе, и через полминуты на поляну вышел Рурк, с обломанными по дороге сучьями на рогах.

Оба носильщика на глазах попятились к саням, спотыкаясь о постромки, и тот, что кашлял, выронил ящик, который успел было поднять. Ящик ухнул в снег, внутри жалобно звякнули склянки. Второй выдернул из-за пояса нож и выставил перед собой. Рука у него ходила ходуном, лезвие ловило луч фонаря и гоняло блики по снегу, как диско-шар. Иллиандр побелел до синевы на губах и отступил на шаг к алтарю, выпустив полу дорогого плаща прямо в снег.

— Реликт… — выдохнул он благоговейно по-эльфийски, и голос у него сорвался. — Мой отец видел такого один раз за всю жизнь, и то издали.

Рурк прошел мимо них, будто никого тут и не было, и на выставленный нож даже ухом не повел, только снег под его копытами проседал с хрустом. Остановился он передо мной, нагнул голову так, что рога зависли у меня над плечами, и шумно фыркнул мне в самое ухо, обдав теплым паром.

— Егерь-человек. Надо говорить.

— Погоди, — сказал я вслух и похлопал его по шее, как соседа по плечу. — Дай закончить.

Рурк постоял, раздувая ноздри, потом отошел к краю поляны и встал там, глядя на меня. Бычья половина в нем, похоже, кипела, он то и дело встряхивал рогами, отчего с ближней березы летели ветки, и рыл копытом снег до черной земли. Но ждал.

Иллиандр смотрел на все это и молчал. Смотрел он долго, сперва на Рурка, потом на меня, и на шее у него под воротником часто билась жилка. Потом он сунул руку под плащ, вынул второй кошель, такой же толщины кап как первый, и положил рядом с первым на крышку ящика. Носильщикам он коротко кивнул на сани.

Грузили они быстро, в четыре руки, оглядываясь на Рурка через плечо, и упавший ящик подняли первым. Иллиандр за все это время не сказал больше ни слова, ни мне, ни им, и когда сани, скрипя, ушли за деревья, он ушел следом, ни разу не обернувшись. Плащ свой он теперь по снегу так и волочил.

Кошели я сунул за пазуху, один и другой. Рурк подошел снова, на этот раз не спеша.

— Дуб сказал, можно, — проговорил он, и бока у него заходили. — Я тебя проведу.

— Дуб? Какой еще дуб? — уточнил я, но решил, что вдаваться в лишние разглагольствования сейчас не к месту. — Так, нет, опустим это. Куда отвести-то? — я задрал голову, чтобы видеть его глаза под рогами. — К кристаллу что ли?

— Верно, — кивнул он. — Дорога далекая, много дней ходу, в самую глубину, за овраги. Там дальше земля больная. Вода стоит мертвая, птица к ней не садится. Звери одичалые. А над камнем летают огоньки.

— Какие еще огоньки? — я даже перестал тереть замерзшие уши. — Костры, что ли, кто жжет? Или глаза волчьи? Или гнилушки?

В тайге я их навидался. Подточит опенок старую осину, сгниет она на корню, и труха из нее по ночам светится сама зеленоватым светом, отчего путник, что в лесу нечастый гость, может принять их за чьи-нибудь глаза и перепугаться не на шутку.

— Феи, — Рурк мотнул головой, и слово это ему, видно, не понравилось.

Я открыл было рот спросить, что еще за феи такие, неужто из детских сказок, но Рурк уже говорил дальше.

— Вокруг камня медовая трава ковром расстилается, и вся светится. И ясно ночью там словно днем.

— А через больную землю как пройдем? — продолжал я уточнять.

Рурк долго молчал, и только пар из ноздрей выдавал, что он дышит.

— Не знаю. Дорогу знаю до последнего оврага. Дальше сам я бы и дня не продержался.

— Ну хоть честно, — хмыкнул я и поскреб ногтем щетину на подбородке.

— Идти надо скоро, — он переступил с ноги на ногу, и под копытом треснула мерзлая ветка. — Огонек над камнем меня видел.

— Как это видел, если ты там не был? — я даже шагнул к нему.

— Дуб показывал, а огонек повернулся и посмотрел, — Рурк прижал уши и покосился в темноту за руинами. — Прямо на меня.

У меня по спине поползли мурашки.

— Сейчас мне нельзя, Рурк. Ствол у меня один, да и тот пукалка, с ней против одичалого кабана не ходят. Нормальный придет через пару дней. Да и вор у меня тут не пойман, траву ворует, которой эльфов от хвори лечат.

Рурк фыркнул так, что с его рогов осыпался снег, и долго тряс головой, а потом все-таки опустил ее передо мной.

— Долго ждать не стану, — буркнул он мне в самую макушку.

— Долго и не прошу, — я отвел от лица мокрый отросток рога. — Как буду готов, позову тебя через птиц. Сойке скажу или синице, они до тебя донесут.

— Сойки болтливые, — проворчал он. — Но донесут.

Он развернулся и ушел в лес тем же путем, ломая ветки, и я еще долго слышал, как трещит в чаще, пока треск не затих где-то у оврагов.

В бункере я первым делом высыпал оба кошеля на кухонный стол и пересчитал казенные рубли, пачку за пачкой, слюнявя палец. Сошлось все до копейки, и я сложил деньги обратно, а потом сел к ноутбуку. Серая иконка в шифрованном чате мигала, СоВа с вечера прислал три сообщения, одно короче другого, и последнее состояло из одного вопросительного знака. Печатал я двумя пальцами, по-стариковски, выискивая каждую букву.

Я написал:

«Деньги у меня, все до копейки. Наличными. Отдам твоим людям при доставке, когда придут автомат, винтовка для эльфийки и остальное по списку».

Ответ прилетел через полминуты.

«Наличными⁈ Ты издеваешься? Мне их куда, в матрас? Я под этот товар сам в долгах, у меня люди ждут!»

Нервничал он всегда одинаково, частил и сыпал словами, и я прямо видел, как он грызет ноготь где-то там у себя в столице.

«В этот раз вышло так. Но сумма приличная, грех жаловаться, так что берем что дают».

Минуту он молчал, потом другую, и я успел сходить за чаем.

«Ладно. Но наличными первый и последний раз, слышишь? Дальше только безнал криптой! Наличку отмывать геморрой, и риск лишний, мне такого счастья больше не надо».