— А оно не выглядит слишком… вульгарным? — засомневалась я, разглядывая синее сукно.

Подруга недоуменно уставилась на меня. Ее рот приоткрылся от изумления, а темные брови взлетели практически до волос.

— Ты вульгарных платьев не видела, Лив? Эта монашеская ряса только ключицы открывает! Ты кого в ней собралась соблазнять? Разве что только монахов с гор Таршилии, которые женщин ни разу в жизни не видели?

Я обреченно вздохнула и влезла в платье, автоматически пытаясь подтянуть вырез повыше. На самом деле воротничок вовсе не был глухим — вырез платья начинался где-то на уровне третьего ребра, так что открывал не только ключицы, полностью обнажая шею и изящную ложбинку. Конечно, это декольте не шло ни в какое сравнение с вечно расстегнутыми до пупка пуговицами Мелории, но я все равно ощущала себя в нем голой. Особенно на встрече с Его Величеством! На бледной коже шеи ярко вспыхнул подаренный им сапфировый кулон, который я аккуратно застегнула перед зеркалом.

Я надела белые форменные гольфы и форменные же туфли — они были гораздо красивее и удобнее моих старых приютских башмаков, — поправила волосы и робко выглянула в окно.

Солнце сегодня светило как-то по-особенному ярко, расцвечивая верхушки башен золотом, хоть по лазурному небу и лениво плыли огромные кучевые облака. Впрочем, где-то далеко в преддверии горизонта уже виднелась свинцовая туча.

— Держи, — Триша ловко извлекла из шкафа широкополую синюю шляпку, украшенную атласной лентой, которая отлично гармонировала с цветом платья. — Я думаю, тебе пойдет.

Завязав под подбородком аккуратный белый бант, я наконец вышла из комнаты.

Всю дорогу до главных ворот Академии меня не отпускала глухая, выматывающая нервозность. Кончики пальцев мелко подрагивали, а ладони то и дело покрывались липким потом, из-за чего мне приходилось постоянно вытирать их о тяжелый подол синей юбки.

Что примечательно, Белая печать на груди с каждым моим шагом по направлению к выходу все сильнее наливалась густым, обволакивающим и ласковым теплом.

У высоких кованых ворот Академии уже замер невероятно красивый белый экипаж. Его лакированные бока украшала тончайшая резная позолота с геральдическими изображениями расправивших крылья драконов Валледора и переплетенных королевских лилий. Запряженные в карету высокие, элегантные лошади безупречно-белой, королевской масти нетерпеливо переминали стройными ногами, позвякивая серебряной сбруей.

Возле экипажа меня уже ждал сам Его Величество. Для сегодняшней прогулки он выбрал элегантный камзол из темного бархата без лишней золотой мишуры, но даже в этой кажущейся простоте угадывалась истинная королевская стать. Король нервно мерил шагами дорожку вдоль кареты, но стоило ему заметить мою фигуру, как он резко замер. В его потемневших глазах отразилось неподдельное восхищение, а строгие губы сами собой растянулись в поразительно мягкой улыбке.

— Ливианна, вы прекрасно выглядите, — его низкий голос слегка дрогнул от волнения.

Он шагнул навстречу и учтивым жестом протянул мне руку, одновременно открывая лакированную дверцу кареты.

Я вложила в его ладонь свои пальцы и тут же почувствовала резкий жар в области солнечного сплетения. Но этот жар не был болезненным или пугающим — он оказался каким-то удивительно родным, обволакивающим и глубоким.

Я на автомате прижала ладонь к груди, пытаясь унять внезапное сумасшедшее тепло, и тут же заметила, как внимательный взгляд короля скользнул к этому жесту. Монарх едва заметно прищурился, словно этот мимолетный знак сказал ему гораздо больше, чем любые слова .

— Ливианна, у вас что-то болит? — тихо спросил он.

— Нет, что вы. Я просто… Нет, ничего не болит, — я поспешно запрыгнула в карету, устроившись на мягком сиденье в самом дальнем углу, чтобы избежать расспросов.

Король грациозно поднялся следом и сел напротив меня. Дверца захлопнулась с глухим стуком, отрезая нас от внешнего мира, и в салоне воцарился тонкий аромат дорогой седельной кожи, морозного утра и изысканного, едва уловимого шлейфа дорогого мужского парфюма, исходящего от монарха.

— Подскажите, есть ли у вас какие-то предпочтения? — задал он вопрос, лаская мое лицо открытым, полным восхищения взглядом, от которого по телу побежали мурашки. — Куда бы вы хотели направиться?

Я окончательно смутилась и опустила глаза на свои руки, судорожно сжимавшие подол.

— Я… честно говоря, даже не знаю, Ваше Величество. Я слишком мало бывала в Вельгоре.

— Как насчет осенней ярмарки? — король мягко улыбнулся, и в его обычно суровых синих глазах вдруг промелькнул озорной, почти мальчишеский блеск.

— Ярмарки?…

— Да, сегодня в столице открывается большая осенняя ярмарка, — с восторгом подтвердил король. — Приехали бродячие артисты, гимнасты, жонглеры. Сюда везут диковинные товары со всего Валледора. Я думаю, вам обязательно стоит на это посмотреть.

У меня аж дух захватило, едва я позабыла о неловкости. Ни разу в своей жизни я не видела настоящего праздника! Только слышала когда-то от Карины — одной из девочек в приюте, которая попала к нам уже в подростковом возрасте, — о том, как шумно и весело она с родителями гуляла среди ярмарочных рядов.

Король, заметив, как на моем лице отразился неподдельный восторг, удовлетворенно хмыкнул. Он приоткрыл узкое окошко в передней стенке кареты и отдал короткий приказ вознице.

Экипаж плавно тронулся с места, мерно покачиваясь на рессорах под цокот копыт по мостовой.

— Расскажите мне о себе, Ливианна, — попросил правитель, откинувшись на спинку сиденья и не сводя с меня глаз. — Что вы любите? Как прошло ваше детство? Как вы попали в приют?

Мне снова стало не по себе. Было непривычно, что монарх — грозный, суровый правитель, обладающий безграничной и страшной властью, — с таким искренним, почти трепетным интересом расспрашивает меня о самых обыденных вещах.

— Ну… детство мое прошло в приюте святой Серафимы Верди, — начала я тихо, постепенно увлекаясь собственными воспоминаниями. — Меня подкинули туда, когда мне был всего годик. О моих родителях, увы, ничего неизвестно. Матушка Клара, бывшая управляющая приюта, была очень добра к нам. Она делала для нас все, что могла, любила как родных дочерей. Но потом городской наместник решил, что ей пора отправляться на покой, и поставил госпожу Гертруду на её место… Она… Как бы это помягче сказать… Была женщиной не самых честных правил и уж точно не любила детей.

Поддавшись атмосфере уединения, я сама не заметила, как в красках расписала королю историю о том, как со скандалом выбивала свои законные подъемные серебреники из этой жадной мегеры перед самым отъездом в столицу.

По мере моего рассказа, король хмурился все сильнее, его породистые благородные черты заострились, а взгляд посуровел настолько, что в карете, казалось, упала температура.

— Я пошлю в этот приют министерских проверяющих, — жестко, сдерживая клокочущий в груди гнев, отчеканил он. — Нельзя, чтобы подобные люди допускались к работе с детьми. Мне это категорически не нравится. Управляющую сменят, а приют получит полное государственное обеспечение.

Я опешила и на секунду замолчала. Неужели великому королю драконов действительно есть дело до судьбы безвестных сироток? Внутри шевельнулось теплое чувство благодарности.

Я продолжила говорить, делясь историями из своего детства. Рассказала о Холли, моей единственной приютской подруге, за которую до сих пор безумно переживала, мечтая, чтобы та нашла себе достойное место в жизни. Вспомнила наши мелкие приключения, шалости и то, как матушка Клара изредка привозила для нас из города румяные сладкие коржики.

Удивительно, но чем больше я говорила, тем легче мне становилось находиться в обществе этого мужчины. Сковывающая нервозность окончательно испарилась, уступая место удивительному ощущению близости, будто мы знали друг друга много лет.

— Так а что ты любишь? — вдруг спросил он.

Голос Его Величества прозвучал так мягко, интимно и тихо, что я не сразу осознала: он неосознанно перешел на «ты», словно одним коротким словом перешагнул через колоссальную пропасть сословий, отделявшую правителя от безродной приютской сироты. Я удивленно моргнула, но поправлять правителя, разумеется, не стала.