— Она ведь обманула тебя, лишила памяти. Даже когда вы вновь встретились, промолчала!

— Это не оправдывает мое собственное поведение. Эх, что теперь.

Дэгу неслышно приближается к нам, осторожно тянет меня за рукав. Я позволяю ему увлечь себя на кровать, и сейчас никого не смущает то, что он устраивается рядом.

— Не трогай его сейчас, — шепчет он мне в ухо. — Под луной правде места нет, дождемся солнца.

Ринадо еще долго сидит за столом. Если бы не мы, понимаю я, он бы, наверное, напился. Потом он возится по дому: приносит Дирку отвар, снимающий боль; подбрасывает дров в камин, убирает со стола посуду. Простые действия, всегда успокаивающие растревоженную душу. Потом гасит лампу, и дом погружается в тягостную тишину. По потолку бродят тени, отбрасываемые огненными бликами. Я замираю, слушая размеренное дыхание Дэгу рядом. Мы-то между собой ничего не решали и ни о чем не говорили, но что-то изменилось. Сейчас это не игра на публику. И не жалость, проявленная ко мне, чтобы утешить. Он что-то решил, и это наполняет меня волнительным ожиданием.

Только приблизившись к лодке Ринадо, я понимаю, как нажился торговец, которому досталась повозка с нашими пожитками. То утлое, грязное суденышко — не чета этому надежному судну, где отполирована каждая деталь, все покрашено, просмолено, выдраено до блеска. Сразу видно, с какой любовью хозяин заботится о своей лодке.

Погода, по-прежнему, не располагает к пути: серое небо, мелкий дождь, ветер, но медлить нельзя. Из-за вчерашнего случая с порождением мы и так потеряли целые сутки. К тому же, как утверждает Ринадо, приближается сезон дождей, и тогда по реке двигаться будет опасно. Это основное русло, заполненное торговыми судами, регулярно чистят от последствий стихии. А протока предоставлена сама себе, рыбаков не заботит территория, выходящая за пределы зоны их промысла.

Мы стоим на причале, пока Ринадо разговаривает с Акве возле своего дома. Честно, после вчерашнего я не ожидала ее увидеть, но не мне решать. Я нетерпеливо тереблю шнур, на котором подвешен кошелек, и вдруг вспоминаю про письмо! Так и есть, ни монет, ни жемчуг не пострадали от проникновения в кошелек влаги, флакон с зельем в металлической оплетке уцелел после моего отчаянного рывка ползком по камням, а вот письмо размокло, чернила расплылись — ни единого слова не разобрать. Досадую на саму себя за то, что не хватило ума упрятать его надежнее, но теперь-то что!

Дирк топчется в нетерпении, баюкая сломанную руку, надежно укрепленную в повязке. Дэгу пристально вглядывается вдаль, где протока поворачивает на север. Я чищу кошелек от налипших кусочков письма. А Ринадо все о чем-то говорит с Акве. Наконец, и он подходит, а Акве остается стоять, опираясь на раскрытую дверь его дома.

— Что-то решили? — в конце концов, на правах родственницы, я имею право задавать неудобные вопросы.

— Я еду с вами, — отвечает Ринадо, — не знаю, вернусь ли. Мне нужно время.

— Но тогда почему… — я киваю на дом за его спиной.

— Я предложил Акве переехать в мой дом. Это послужит признанием перед остальными, что она — моя хозяйка, и оградит ее от посягательств. Как я уже говорил, здесь женщин мало. Неважно, что сейчас между нами, но самое малое, что я могу для нее сделать — просто по-человечески помочь.

Я верчу в руках кошелек, чувствуя, как перекатываются под мягкой кожей бусины жемчуга, и, нащупав флакон, вдруг принимаю решение.

— Я на минуту!

Дэгу окликает меня, но я быстро иду к дому. У Акве — потухший взгляд, увидев меня, она подбирается, как кошка перед прыжком, и я невольно задаюсь вопросом, что нужно пережить, чтобы так не доверять людям? Вряд ли дело только в том, что не сложилось с Ринадо. Я достаю флакон и решительно протягиваю ей:

— Это зелье я приобрела в срединных землях. Если его выпить, то забудется боль, связанная с сердечными делами.

Акве горько усмехается:

— Я знаю, что это. Чужой сон. Терра неплохо зарабатывает на своих прежних запасах. Мои дримеры погибли вместе с островом, а она — великая мастерица в исцелении не только телесных, но и душевных недугов… Ты же приобрела это в Сэбу? В лавке травницы?

— Да. Значит, эта женщина — бывшая земная Смотрительница.

— Все мы выживаем, как умеем, — вновь кривовато ухмыляется Акве.

Я еще раз протягиваю флакон, но она качает головой:

— Нет, девочка, слишком дорого обходятся мне игры с памятью. Все, что было — и любовь, и боль, все мое! Я не хочу ни о чем забывать! А ты подумай, что движет тобою сейчас: желание помочь мне или желание уберечь своего деда от шанса, что он передумает и вернется ко мне?

Вот же стерва! Если я и жалела ее, то после таких слов вся моя жалость улетучивается. Я убираю флакон обратно и пожимаю плечами:

— Дело ваше! Прощайте!

Ринадо не спрашивает меня ни о чем, помогает спуститься в лодку, отвязывает канат. Мы уплываем, не оглядываясь, но я уверена, что Акве смотрит нам вслед. Моя злость постепенно испаряется. А чего я ожидала? Если бы не мое появление, Ринадо со временем свыкся бы с тем, что Акве все время рядом. Тут, восстанавливая в памяти события нашего объяснения, я вытягиваю из волос гребень.

— Вчера Вы спросили про него? Это что-то значит?

— Могу ошибаться, но такой гребень, сделанный в ювелирной лавке по отдельному эскизу, я когда-то дарил своей жене. Вот и подумалось сразу, что ты встречалась с ней.

— Вы так и не смогли ее разыскать? — тихо спрашиваю я.

— Нет. Когда я смог вернуться за перевал, наше селение уже смыло волной, тогда стихия сорвалась с цепи. Из рассказов уцелевших я узнал, что Ниру отправили к Аиру, а жена уплыла по лунной дороге еще раньше, когда узнала о гибели каравана. Теперь-то я знаю, что те, кто выбрал путь забвения, попадают в другую сторону: из владений Игниса — к Терре, и наоборот, а с восточного побережья — на западное. Но я уже много лет странствую по западному побережью, и ничего. Найти там одного единственного человека невозможно, если только не вмешается случай, как у нас с тобой. Да и потом, даже если моя жена жива, она не помнит ни меня, ни Ниру, ни нашу жизнь. Я для нее окажусь чужим человеком.

— Игры с памятью обходятся слишком дорого, — повторяю я слова Акве.

Ринадо вздрагивает.

— Мне тяжело говорить об этом. Расскажи лучше о себе, о Нире. Ты говоришь, с ней все в порядке. Но где она сейчас? Почему вы перебираетесь на побережье сами?

Я бросаю на Дэгу умоляющий взгляд. Не уверена, что смогу составить связную историю, упуская подробности, которые нельзя разглашать.

— Мы расскажем об этом позже, — решительно говорит Дэгу, — так складываются обстоятельства, что мы связаны чужой тайной, и не можем сейчас нарушить молчание.

— Что ж, я не буду допытываться. Знайте только, что если нужна моя помощь, я сделаю все, что в моих силах!

— Благодарю! — отвечает Дэгу.

Ринадо возвращается к управлению лодкой, которое он передавал на время нашего разговора. Дэгу пересаживается ко мне и обнимает за плечи, шепчет:

— Прости, Селина, но сейчас откровения могут только навредить.

— Да, я понимаю.

Когда уже мы будем на месте? Я не сразу понимаю, что изменилось во мне, но сейчас речное путешествие не вызывает во мне ничего, кроме глухого раздражения. Я опускаю ладонь в воду, но пальцы неприятно покалывает. И умываться, чтобы освежиться, как я делала по несколько раз на дню, совсем не хочется. Вот…Вместе с аквамарином ушла необъяснимая тяга к воде, которая владела мною с самого начала, как я попала в иномирье. Неужели амулет еще впитывал остатки стихийной силы? Эта догадка заставляет меня спросить у Дэгу:

— Ты ведь был учеником Игниса. Скажи, после исчезновения Смотрителей и усмирения стихий, какая-то магия еще осталась в мире? Ты упоминал про чародеев, которые ценят хрусталь? Я видела порождения, но есть что-то еще? Русалочьи слезы? Камень, который ты использовал при полете?

— Почему ты спрашиваешь?

Я делюсь с ним своими ощущениями после того, как аквамарин исчез с моей шеи. Дэгу задумывается: