— Вам...вам знакома эта вещь? — спрашиваю я.
— Я могу ошибаться, но...когда-то подобное украшение я передал...близкому человеку...откуда он у вас?
— Мне подарила его мама...
Мужчина пристально вглядывается в мое лицо, губы его дрожат
— И мать твою зовут...
— Нира... — произносим мы одновременно...
Ох, возможно ли такое! Но тогда, выходит...мы плачем и смеемся, путаемся в вопросах и признаниях. Ринадо, мой чудом выживший дед, оттягивает ворот рубахи, демонстрируя старый кривой шрам, пересекающий его горло. Он выжил, выжил тогда, во время нападения на его караван. Ах, как жаль, что не знает об этом мама! Я же уверяю его, что мама жива и здорова, рассказываю о нашей семье, избегая в последний момент упоминания об иномирье. Пока в моей голове не укладывается, что это — мой дед, родной по крови человек, но мысль о череде случайностей, связавшей нас, наполняет меня благоговейным трепетом.
Оказывается, Ринадо смог вернуться за перевал, но уже после катастрофы стихий. Узнал, что дочь, несмотря на ее статус жрицы, отправили в жены Смотрителю, а жена уплыла по лунной дороге. Он все равно много лет пытался их разыскать, и лишь пару лет как смирился со своей потерей. А тут вдруг я! Мы, наконец, решаемся обняться, неловко, смущаясь и смеясь одновременно.
— Довольно! — внезапный крик наполнен такой ненавистью и болью, что мы вздрагиваем.
Женщина стоит, вцепившись в столешницу так, что костяшки пальцев побелели.
— Довольно! Отдай ему камень! — приказывает она, и, несмотря на весь абсурд происходящего, я не осмеливаюсь ей отказать.
Ринадо, изумленный не меньше, чем я, покорно принимает кулон. А женщина протягивает ему кремень и говорит.
— А теперь, ради темной луны, разбей его!
— Но...я не понимаю...
— Разбей же! — кричит она, задыхаясь от ярости, и волосы плещутся по плечам.
Ринадо под гипнотическим блеском ее безумных глаз кладет аквамарин на стол и, размахиваясь, бьет, так, что летят крошки. На мгновение его пальцы окутывает бирюзовое свечение. Перетекая, взбирается по руке на шею и, вспыхивая ореолом вокруг головы, исчезает. Ринадо зажмуривается и трясет головой, а потом он обводит комнату растерянным взглядом, словно не понимая, кто он и зачем очутился здесь. Женщина, выпрямившись, твердо встречает его взгляд.
— Акве? Но как? Но зачем?
— Зачем? Ты спрашиваешь меня? Ради тебя я готова была отступиться от клятвы стихиям! Я готова была истратить всю новую силу, чтобы увериться в твоей гибели и смириться с ней! В поисках тебя я потратила пятнадцать лет своей уже человеческой жизни, исходила все побережье и все срединные земли! И что? Да, я нашла тебя! И ты даже снизошел, принимая мое внимание, просто потому, что так удобно! Что приятно возвращаться, а тебя ждут, заботятся, бегут с подношениями! Но за этот год обретения я стала еще более несчастной, ведь ты ни на минуту не забывал о своих близких! Даже утраченные навсегда, они занимали в твоем сердце намного больше места, чем я, живая и близкая! Я не могу так больше! Не могу длить этот обман, надеясь, что когда-нибудь ты полюбишь меня! Так вспоминай, вспоминай же, Векку, не Ринадо, моряк и сын моряка, почему тебя всегда так тянуло к воде. Я дарю тебе самый щедрый дар — память, сожаление об утрате которой едва не привела тебя к смерти! Вспоминай и то, как я на коленях умоляла тебя о любви, а ты молчал, как молчишь и сейчас! Ну!
— Акве! — потрясенно повторяет дед.
И я не выдерживаю, потому что между этими двумя сейчас столько боли, страстей и отчаяния, ни одна стихия не выдержит! Здесь нет места свидетелям! Я выбегаю в ночь и спешу наугад, пока не влетаю прямо в надежные объятия Дэгу.
— Селина?! Что случилось?
— Где вас носит, черт возьми! — я захлебываюсь слезами.
— Мы обошли деревню, решили все-таки попытать счастья с покупкой новой лодки, чтобы не обременять Ринадо, но что случилось? Что с тобой?
— Там...он...
Дэгу бросается к дому, но я удерживаю его.
— Нет, не ходи туда пока!
Я рассказываю им все, что узнала за этот вечер, и Дирк присвистывает.
— Ну, прямо как в сказаниях о найденной семье! Таких историй много поют в последние годы.
— Дирк, — одергивает его Дэгу, — для Селины тут нет ничего забавного.
— А что я такого сказал? — сразу ощетинивается Дирк.
Я, не таясь, прижимаюсь к Дэгу, словно желая напитаться его уверенным спокойствием. Плевать мне сейчас на все недомолвки, мне так нужна его близость! Не знаю, что потрясло меня больше: встреча с дедом или откровения Акве. Вот, значит, что сталось с водной смотрительницей после отречения! Каково же ей сейчас? Теперь мне понятна ее неприязнь, ведь Ринадо так радушно принял нас, чужих, в то время как ее появление воспринял как должное...
Дэгу осторожно обнимает меня, прижимает к себе и баюкает в объятиях. Потом осторожно отводит в сторону, усаживая на поваленный ствол дерева, накидывает свой плащ, надвигает капюшон, ведь я так и выскочила в платье, и едва высохшие волосы вновь предательски напитываются влагой. Потом снова обнимает меня и замирает в ожидании. Дирк пристраивается рядом, но тактично отворачивается, следя за мерным течением реки, подсвеченной светом уже взошедших лун. Так мы и сидим, пока в темноте не появляется на минуту яркий прямоугольник света. Потом дверь хлопает, и Акве быстро уходит в темноту. Все кончено?
Ринадо не выходит. Подозреваю, он вообще забыл о нашем существовании. Дэгу, откашлявшись, говорит тихо:
— Если ты еще не успела, не говори ему пока об истинной цели нашего путешествия. Теперь он будет больше интересоваться твоей жизнью, но вряд ли стоит раскрывать ему правду. По крайней мере, пока что-то не решит князь.
Я догадываюсь, что кроется за его словами. Дело не только в тайне. Если уж Ринадо много лет был пленником Акве, ему не меньше нашего известно о Смотрителях. Но он — еще один человек, который привязывает меня к этому миру. Сам Дэгу, а теперь еще и давно потерянный родственник…Смогу ли я отказаться от мысли о возвращении, если пойму, что в этом чужом мире я становлюсь своей? И как это повлияет на мою миссию? К тому же, Ринадо вполне может воспротивиться тому, что его чудом обретенная внучка должна подвергаться опасности.
В то же время я чувствую, как во мне поднимается волна возмущения. Что бы ни решил Сивинд, я не готова так просто отказываться от деда! Не знаю, чем закончилось объяснение с Акве, но сейчас я намерена воспользоваться случаем и подробно его расспросить о прошлом, о маминой юности, о бабушке, о которой я вообще ничего не знаю. Поэтому ничего не говорю Дэгу.
— Что-то долго он не показывается, — подает голос Дирк.
Я вскакиваю, охваченная тревогой. Кто знает, на что способна Акве в порыве гнева? Стихийной силы она давно лишена, но там, на столе, оставался нож…Дэгу и Дирк спешат за мной, но в доме все тихо. Ринадо сидит за столом, опираясь на одну руку, а другой водит по столешнице, разгребая осколки, оставшиеся от аквамарина.
Мужчины деликатно уходят в самый дальний угол, а я осторожно подсаживаюсь к деду.
— Как ты? — спрашиваю тихо.
— Сложновато, — невесело усмехается он. — Для одного вечера с событиями перебор. Твое появление. Признание Акве. Теперь еще и память за двадцать лет жизни, которая будоражит и требует внимания. Что-то я совсем запутался, девочка. Такова жизнь: радость и горечь идут рука об руку. Прости, наверное, сейчас из меня никчемный собеседник. Я повезу вас к побережью, и в пути уж мы наговоримся, а пока всем нам нужно отдохнуть.
— Ты что-то решил? — осторожно спрашиваю я.
— С Акве? Не знаю. Конечно, ее признания…но я и сам хорош. Она права, пусть даже не зная, что нас связывало в прошлом, я принял ее внимание, как должное. Она приехала сюда больше года назад. Ну, познакомились по-соседски, она стала меня угощать, одежду чинить. Я помогал ей по дому, уловом делился. Тут женщин мало, я знаю, к ней уже не раз сватались, а она отказывала. Я же малодушно закрывал глаза на то, что она ждет от меня решительных действий. Но в мои года о чувствах-то и говорить смешно, но я счел это нечестным — просто жить вместе лишь потому, что так удобно. Я же знаю, что не могу дать ей то, чего она хочет. Но и отказываться не стал.
