И вот уже поселок остается позади, а мы выезжаем на хорошо утоптанную дорогу, идущую среди степных просторов. Солнце остается за спиной, но оно еще не жаркое, и ехать приятно. Несмотря на мои опасения, в седле я держусь уверенно, а моя лошадка бежит аккуратной трусцой, словно оберегая мои нервы от потрясений. Охранники лениво переговариваются о своем, но я не вслушиваюсь в их беседу.
Если честно, все мои помыслы сосредоточены сейчас на человеке, что вынужден почти бежать за телегой. Да, он преступник, но неужели нельзя было усадить его в повозку? Или это — разновидность наказания? Мне кажется, я чувствую его полные ненависти взгляды, которыми он сверлит нам спины. Или просто воображение разыгралось? Оглядываться я не решаюсь, но настроение портится. Ни Дэгу, ни остальные охранники не обращают на него ни малейшего внимания. Я так понимаю, что разжалованный матрос был пришлым, чужаком, в селении на берегу у него не осталось родни, поэтому его никто особо не жалеет.
Темная полоса на горизонте разрастается вширь и ввысь, уже можно различить снег на вершинах гор, и видны крепостные стены города, которые тянутся на многие мили вдоль подножия гор. Я почему-то ищу золоченные купола храмов, но потом вспоминаю, что их здесь нет. Ни церквей, ни минаретов, лишь белоснежные руины. Городских домов за стенами не видно, похоже, там просто нет высоких зданий, но чем ближе мы подъезжаем, тем четче вырисовывается на краю города силуэт врубленной в скалу башни — единственного строения, возвышающегося над крепостными стенами.
Я успокаиваюсь, думая, в том числе и о том, что бедняге за моей спиной скоро можно будет отдохнуть, наверняка босые ноги в кровь сбил. Но тут налетает ветер, и всадники, один за одним, останавливаются. Прямо из пустоты начинает идти дождь, его крупные капли под солнечными лучами рассыпают веселые маленькие радуги. Я не понимаю, чего мы ждем, пока в небе не появляется какое-то красноватое пятно, и тогда Дэгу кричит:
— Игольник! Никому не двигаться! Капюшоны надеть!
Всадники торопливо набрасывают капюшоны и запахивают плащи, приникая к лошадям, словно закрывая лица от неведомой опасности. Лошади беспокойно прядают ушами, но, сдерживаемые волей всадников, стоят на месте. Я продолжаю смотреть. Новое порождение похоже на крошечное облачко, как будто летит по небу чей-то платок, меняя направление без оглядки на ветер. Внутри него роятся какие-то красновато-розовые мушки, и выглядит оно довольно безобидно. Вот только слепой дождь, проходящий сквозь облачко, как сквозь сито, становится красным, и там, где на землю падают его капли, трава мгновенно съеживается и темнеет.
Облачко, как бы дразнясь, описывает круги над нашим маленьким отрядом, проходит между двумя всадниками, не задевая их, оставляя на пыльной дороге следы маленьких острых игл. А потом…Сзади раздается дикий крик и ругательства. Я оборачиваюсь и вижу, как преступник, упав на колени, пытается забраться под телегу, но короткая цепь не позволяет ему это сделать. Дэгу, нарушив собственный приказ, разворачивает коня и несется к повозке, а облачко, пометавшись между ними, радостно бросается к повозке.
Красные капли яростно барабанят по повозке, оставляя на деревянном борту царапины, похожие на порезы, проделывают прорехи в мешках с солью, а потом…падают на человека. Все длится мгновение, потом облачко уносится к побережью, утаскивая за собой и дождь, а пленник уже корчится, окровавленный, вопя от боли. На его коже — сотни крошечных ран, как будто его всего искололи иголками.
Дэгу спрыгивает с коня, бросается к нему и снимает оковы. Бережно укладывает раненого на повозку, и, порывшись в телеге, промокает раны куском полотна. Лошадь, впряженную в повозку, облачко не задело, а вот вознице немного досталось. Он скидывает изрезанный в клочья плащ, который спас его от колючего дождя, и, шипя от боли, перебинтовывает запястье, на которое все же попало несколько капель. Преступник уже затих, ему дали воды, а на теле уже нет крови, лишь розовые ссадинки. Я перевожу дух, радуясь, что раны не смертельны.
И лишь тогда смотрю вслед облачку. Его еще видно: пляшет, забавляясь над чернеющей степью, но возвращаться, похоже, не собирается. Меня неожиданно пронзает всплеск ярости. Больше всего бесит именно эта легкость, танец — издевка, хотя что спрашивать с природного явления! И все же я, чувствуя, как холодеет отцовский амулет на груди, шепчу проклятие, и навстречу облачку срывается маленький белый вихрь. Если представить, что небо — это зеркало, а облачко — красное пятно на нем, то мой ветерок становится тряпкой, полирующей зеркало. Закручиваясь, он просто стирает красное с голубого, пока не прекращается кровавый дождь.
Дэгу пребольно бьет меня рукояткой кнута по ноге и шипит:
— Да что ж ты делаешь!
Но мне все равно. Я не могу безучастно смотреть, как страдает живое, будь то человек, цветы или землеройки, чей жалобный писк доносится из травы. Это ненормально! Воздушная стихия — это самое правильное и прекрасное, что есть на свете, а порождения — ее болезнь.
К счастью, никто, кроме Дэгу, не замечает моего вмешательства. Охранники заново укладывают содержимое повозки, чтобы соль не рассыпалась из поврежденных мешков, возница успокаивает лошадь, на хвост которой все же попала пара кровавых капель, а преступник, закрыв глаза, отходит от боли. Все обошлось! Все обошлось, твержу себе я, когда мы, наконец, въезжаем в город.
Если прибрежный поселок ничем особо не выделялся, то столицу я рассматриваю с большим любопытством: хорошо мощеные улицы, дома с разноцветными крышами, чистенькие площади. Даже удивительно, что в таких примитивных условиях можно создать город без смрада и пыли! Потом я вспоминаю уроки по истории: каким был, например, водопровод на улицах древнеримских городов, и одергиваю себя за предубеждение. Зато здесь точно будут экологически чистые продукты и вода!
В архитектуре города замечаю одну странную особенность — на стенах, обращенных в сторону моря нет ни одного окна, что придает домам некую мрачноватую замкнутость. А еще здесь нет деревьев, только кустарники и плетущиеся по стенам лианы, усыпанные мелкими ароматными цветами.
Люди здесь не менее живописны, чем постройки: смуглые, рослые, грациозные, в свободных одеждах, в основном, из небеленого полотна, но обязательно украшенных или вышитыми узорами, или разноцветными камешками по подолу. Многие мужчины носят за плечами ножны с оружием, что вызывает у меня некое волнение. Странно представить, что в любой момент они могут им воспользоваться! Или нет? И если в княжестве все так чудесно и спокойно, как утверждает Найя, то зачем оружие? У женщин — длинные волосы, в которые вплетены жемчужные нити и цветные ленты. На головах — тонкие прозрачные шарфы, а на шее и запястьях — множество украшений.
Я вдруг понимаю, что любопытные взгляды, которые на меня бросают люди, мимо которых мы проезжаем, связаны вовсе не с тем, что я — единственная женщина в составе небольшого отряда. Просто по контрасту с местными жителями я со своей светлой кожей и еще более светлыми волосами выгляжу особенно экзотично. Прекрасная варварка среди южан, меховой накидки только не хватает, хотя я бы тут в ней спеклась от жары.
Охранников то и дело окликают, радостно приветствуя, их тут многие знают. И нам все уступают дорогу, почтительно расступаясь. Но пальму первенства в поединке за внимание получает несчастный преступник, который оставшуюся часть так и ехал прикованный, только теперь уже сидя в повозке, за что я молчаливо благодарна Дэгу. Люди, не скрываясь, тычут в него пальцами, то и дело раздаются гневные окрики, хорошо, хоть камнями не кидаются.
Бедный малый вжимает голову в плечи, все ниже опускает глаза, и ясно, что это особая мера наказания: его не просто выгонят, но и напоследок он сполна ощутит на себе, что такое всеобщее осуждение. Но стоит отдать людям должное, границ они все же не переходят, и заметно, что их гнев направлен не столько против конкретного человека, сколько явления преступности как такового. Не знаю, как объяснить. Если бы они стали насмешничать или бросаться чем-нибудь, то тем самым скатились бы до уровня таких же отступников. Если в толпе и есть те, кто замышляет злодеяние, они хорошенько подумают, стоит ли рисковать, чтобы не оказаться на месте преступника! В этом князь прав, устанавливая порядки!
