— Это остросонник, — объясняет она, — из нее делают чудесную мазь, но собирать его можно не всегда. Сейчас вторая луна на исходе, через пару дней он потеряет свои свойства на месяц.

Значит, мы пришли не просто на дальний перевал полюбоваться.

— А что за горами? — спрашиваю я. — Уже не княжество?

Запреты запретами, но Найя, похоже, ужасная болтушка, и я не хочу упускать удобный случай.

— Нет, там срединные земли. Там много всяких государств, и крупных, и помельче. С некоторыми мы ведем торговлю, с некоторыми…воюем иногда. Ты права, там много тех, кого изгнали, и кто теперь специально вступил в войска, чтобы отомстить. Но перевал надежно охраняют, да и на море наш флот силен, так что нападения, к счастью, случаются очень редко. Не до вражды сейчас…

— Почему?

Но тут Найя спохватывается:

— Ой, мне Дэгу голову оторвет за болтовню! Не рассказывай ему, ладно?

Я досадую, но ничего не поделаешь. На обратном пути моя спутница возвращается к разговору о любви и свадебных обрядах. Я рассказываю о клятвах у алтаря, о девочках, разбрасывающих розовые лепестки из корзинки, о трехъярусных тортах и, конечно, об обмене кольцами. Найя восхищается и в ответ делится всего одной, но очень ценной подробностью. И теперь у меня есть доказательство, что родители мои поженились в иномирье! Сейчас, правда, в качестве ожерелья используют любые камни, которые по сердцу и по карману молодым, но до третьей луны на побережье было только так: жених дарил невесте ожерелье из розового жемчуга! К сожалению, разрозненные факты пока не складываются в четкую картинку, но сомнений в том, что родители были здесь когда-то, у меня уже не остается!

Вечером мать Дэгу, убирая с моего лица компресс, довольно улыбается:

— Ну, вот, ты вновь красавица! Теперь тебя и князю не стыдно показать!

На мгновение у меня мелькает мысль, а не для княжеского ли гарема меня готовят? Как я понимаю, официально здесь установлена моногамия, но мало ли? Кому как не правителям нарушать порядки, ими же и установленные? Господи, что за чушь лезет мне в голову? Похоже, мой бедный мозг так и ищет подвох и потенциальную опасность вокруг. С момента, как на корабль напали пираты, даже в наполненном уютом и спокойствием доме Дэгу, я не могу как следует расслабиться и поверить, что опасность миновала.

Если честно, я даже рада, что скоро мы двинемся в путь. В дороге, заполненной хлопотами и впечатлениями, меньше остается времени на праздные размышления.

— Ты умеешь ездить верхом? — спрашивает Дэгу.

— На верблюде? — почему-то вырывается у меня.

Найя заливается смехом, а мать Дэгу сердито фыркает на нее. После этого начинают хихикать ребятишки, и даже Дэгу не может сдержать улыбки.

— Нет, Селина, на лошади.

— Умею.

— Тогда пошли, посмотришь на свою лошадь. Привыкнете немного. Завтра с утра двинемся в путь, если погода позволит.

Когда мы идем к конюшне, я говорю:

— У тебя такая чудесная семья! Почему ты не заберешь их на остров? Не тяжело все время уезжать от них?

— Здесь безопаснее, — просто объясняет он, но тут же подмигивает мне, — да и потом, чтобы оценить, какие они чудесные, надо же хоть ненадолго от них отдыхать. От трескотни Найи у меня уже через пару дней голова болеть начинает! Замуж ее пора выдавать!

Я готова сообщить, что девушка только об этом и мечтает, но вовремя прикусываю язык. Не очень-то порядочно с моей стороны злоупотреблять ее доверием!

Лошадь, которую мне отвели, тихая и послушная, у нее грустные глаза с мохнатыми ресницами и пушистая челка. Я скармливаю ей морковку, которую дал Дэгу, а потом спрашиваю:

— А сколько нам добираться? Я ездить верхом умею, но давно в седле не сидела.

— Всего пару часов, не беспокойся. Мы все равно повезем в город припасы, если устанешь, пересядешь в повозку.

— Припасы? — в моем воображении возникает образ сложенных штабелями ружей.

Дэгу цокает языком:

— Светлая луна! Первый раз вижу такую…любознательную иномирянку. Только и делаешь, что донимаешь всех вопросами, Селина. Укороти язык, так оно безопаснее будет.

— А какие они были, предыдущие?

— Селина! Ты вообще слышала, что я тебе только что сказал?

— Слышала-слышала, но ты уж прости, мне ведь у вас теперь жить придется, причем неизвестно, как долго! Вот скажу я что-нибудь неуместное по незнанию, а мне голову отрубят. У нас вот, знаешь, и то стран много, где-то простой приветственный жест оскорблением могут счесть. А тут — другой мир! — я чувствую, что завелась, но мне уже надоело, что меня затыкают. — Неужели будет лучше, если я начну орать и проклинать судьбу? Или пытаться сбежать? Я ведь не выспрашиваю у вас о численности войска или тайных тропах через перевал! Я просто хочу знать, как у вас тут все устроено, чтобы не наломать дров!

— Дров? — морщится Дэгу.

— Чтобы не облажаться. О, Господи, чтобы не совершить ошибку!

— Да понял я, понял. Не бойся, голову тебе у нас никто не отрубит! Хорошо, я согласен, в чем-то ты права. Успокойся только, ладно?

Он осторожно убирает мою руку с бревна, подпирающего крышу, об которое я, оказывается, все это время стучала так, что сбила костяшки пальцев до крови. Лошадь косит на меня глазом, но продолжает невозмутимо жевать морковку.

— Так ты ответишь? Про других?

— Про них отвечу, про остальное, ну, пожалуйста, потерпи уж до города, ладно? Что касается оскорбительных обычаев, просто не спрашивай людей о прошлом. За последние годы почти у каждого кто-то погиб или во время набегов, или от стихий. Не хотят люди об этом вспоминать…Ты же видела Асну, мою старшую сестру. У нее муж погиб от порождения. Сколько лет прошло, а она до сих пор не оправилась. А женщин было две. Одна молчала все время. Она…ждала ребенка, уже большой срок был. Испугалась она сильно, похоже, так и не оправилась, хотя…все потом было в порядке.

Я успеваю уловить заминку, но молчу. Что тут скажешь? А Дэгу продолжает:

— Вторая совсем молоденькая была, тоже испугалась, ревела целыми днями. Похоже, у нее еще до попадания сюда что-то стряслось. Но с ней тоже все в порядке, поверь.

— А ты знаешь, где их можно найти?

— Это еще зачем? — настораживается Дэгу.

Вот дура, рано обрадовалась!

— Ну, все-таки они мои, можно сказать, землячки. Все легче будет привыкнуть, если увижу, как им тут живется.

— Это ни к чему! — обрывает он резко. — Все, пойдем!

Да…То ли у этих милых людей есть предел откровенности, за который они не готовы ступить, то ли из меня, мягко скажем, неважный переговорщик, чтобы вытягивать из людей секреты!

Припасами оказываются всего лишь связки вяленой морской рыбы и мешки с солью (как я поняла, ее добывают из особых кристаллов), а вовсе не оружие. Еще под внимательным взглядом местного старосты (ну, или как его здесь называют), в телегу осторожно ставят два ларца с жемчугом. Из рассказа Найи я успела узнать, что до бедствий на побережье были настоящие жемчужные плантации, но потом они все погибли, и сейчас жемчуг становится редкостью, а, значит, ценным предметом торговли с государствами, лежащими за перевалом.

Отряд совсем небольшой: я, Дэгу и трое всадников. И один пеший…Мужчина средних лет, чье обнаженное по пояс тело испещрено многочисленными татуировками. Он выбрит наголо, что в окружении длинноволосых мужчин смотрится странно, но даже это не главное, а то, что его приковывают к заднему ободу телеги короткой цепью. Преступник? Мне становится неуютно.

— Это один из матросов с корабля, — шепчет мне Найя, — он перешел в бою на сторону врагов, когда решил, что они побеждают. Теперь его доставят в столицу, а потом выгонят за перевал!

На прощанье все многочисленное семейство Дэгу жмет мою ладонь, мама Дэгу ласково треплет по щеке, Асна осторожно поглаживает по плечу, а Найя и вовсе порывисто обнимает за шею. Мне немного жаль прощаться с этими чудесными людьми, но такова дорога — всегда кто-то остается за спиной. Если честно, мне и с Дэгу будет жалко расставаться. Я уже успела привыкнуть к уютному чувству защищенности, когда он рядом. Но, конечно, признаваться ему в этом не спешу, чтобы не ставить в неловкое положение. Я уже успеваю понять, что в этом мире ценятся поступки, а не пространные разговоры о чувствах.