— Одно из темных порождений воздушной стихии. Если от остальных нам достаются временами обычные беды: наводнения или пожары, то воздух наполнен подобными ужасами. Не знаю уж, что они из себя представляют: духи ли это или просто природные явления.
— И они тоже появились после третьей луны? Когда исчезли Смотрители?
— Да.
Дэгу еще раз сжимает мои плечи, а потом поправляет шарф так, чтобы он закрывал свет амулета.
— Не показывай это никому, — тихо говорит он. — Кажется, теперь я понимаю, почему князь Сивинд требует доставлять всех прибывших к себе. Все это время он ждет. Ждет того, кто сможет одолеть ветер…
Вечером матросы, за исключением вахтенных, устраивают пирушку. Тем, кто только что видел свою смерть, жизнь кажется еще краше, и всю ночь на палубе не смолкают веселые песни и разговоры. Мне тоже вместе с ужином приносят вина, но пить его я не решаюсь. Я не из тех, для кого вино является спасительным средством от любых невзгод, будь то сердечная рана или желание забыть об увиденном ужасе.
Амулет давно перестал холодить кожу, сияние померкло, а я все думаю. Что же я сделала, и я ли? Не могу закрыть глаза, тогда сразу снова распускается черный цветок, или бабочка, как его называют. Во мне пробуждается что-то странное, пока это лишь легкое покалывание на кончиках пальцев или замирание в груди, как бывает, когда сильно раскачиваешься на качелях. Но я чувствую, что это нечто набирает силу. Я пробудила в себе что-то, когда бездумно защищалась от неминуемой гибели. И сегодня мне страшно, как никогда, потому что самый сильный страх — перед неизвестностью.
Заснуть мне так и не удается, и не пьяные вопли матросов тому виной. Я чувствую, что во сне я не справлюсь с тем, чему открыла двери. Не будет больше упоения полетом, будет битва, к которой я не готова. Так что утро я встречаю с облегчением: под ярким солнечным светом ночные кошмары рассеиваются и теряют свою власть над измученным воображением.
Я замечаю, что, стоит мне выйти на палубу, как неподалеку оказывается Дэгу. Не приближается, чтобы не дать мне возможность завести беседу, но перемещается так, что я все время оказываюсь в поле его зрения. За кого он беспокоится: за меня или за людей, рядом с которыми я оказалась? А вдруг я вздумаю сейчас поднять руку и наслать на корабль бурю? Глупо, конечно, но ощущать себя ходячей опасностью — ощущение малоприятное.
Но день проходит тихо. Море, задобренное вином, послушно расступается под острым килем, а попутный ветер туго надувает паруса. За ужином я даже решаюсь выпить вина, которое вновь красуется на подносе, и легкий хмель позволяет мне уснуть. Но вновь слышны крики, и я опять, не сообразив, вскакиваю и выпадаю из гамака, пребольно ударившись коленями об пол. Неужели?!
Нет, на этот раз иномирье решило испытать мое хладнокровие иным способом: на палубу выкатывают пушки, которых я и не замечала, матросы разбирают сабли (или мечи?), а на горизонте мчится нам наперерез корабль с черными парусами. Ну что, Селина, не только здешние жители — мастера воплощать свои видения? Ты ведь думала про пиратов, на, получай! Дэгу вновь вырастает рядом, впихивает меня обратно в каюту и кричит:
— Сиди здесь и носа не высовывай, понятно? Селина, ты поняла меня?
Я киваю, а он добавляет:
— И не вздумай, как вчера, слышишь… Иначе всем нам тут не сдобровать.
— На нас напали? Кто это? Что теперь будет?
— Отобьемся, не впервой, — роняет он, треплет меня по щеке и еще раз говорит:
— Не смей выходить на палубу!
Легко сказать! Однажды я ночевала у Иви, своей приятельницы по колледжу. Она тогда разводилась с мужем и остро нуждалась в поддержке. И вот в разгар вечера поддержки (ведерко шоколадного мороженого, мелодрама и десятки промокших носовых платков) ввалился ее муж. Меня оставили в гостиной, а на кухне за стеной разгорелся скандал. Сначала они просто орали друг на друга, потом начали бить посуду и хлопать шкафами. В общем, страсти разгорелись нешуточные. А мне Иви велела — не выходи! Я, конечно, не выдержала и появилась аккурат в момент, когда Джо уже держал в руках кухонный нож. Мое появление его отрезвило и, бормоча проклятия, он ретировался, удержавшись в шаге от кровавой трагедии.
Вот и сейчас: я слышу крики, шум, возню, вижу в иллюминатор зловещие отблески, чувствую, как содрогается палуба от пушечных залпов, вот только теперь там, за дверью, не пьяный Джо, а сотни головорезов. Каюта изнутри запирается на хлипкую задвижку, и даже мне понятно, что достаточно одного удара ногой, и она разлетится в щепки. В комнате не находится ничего, что может мало-мальски сойти за средство самообороны — только поднос с остатками ужина. Не вилкой же мне в глаз пирату тыкать, в самом-то деле. Идея-то неплоха, но я понимаю, что мне на подобное действие не хватит решимости.
А вот при взгляде на винную бутылку мне немного легчает. Я торопливо делаю пару глотков для поднятия боевого духа, остатки выливаю, а бутылку обхватываю нежно, как мать — новорожденное дитя. И заползаю в угол за дверью. Хороший вариант — меня не заметят, подумав, что каюта пуста. Плохой вариант — мне придется стукнуть бутылкой того, кто войдет в каюту. Худший вариант — это мне не поможет.
Господи, как же страшно! И как невыносимо ждать исхода битвы! В каюте слышится чье-то тонкое подвывание, и я замираю, отчаянно прислушиваясь, пока не понимаю, что вою я сама. Тогда я вцепляюсь зубами в край шарфа, чтобы не так стучали зубы и чтобы хоть как-то сдерживаться. За стеной, тем временем, звук меняется. Сначала глухой удар, от которого содрогается борт, потом — по нарастающей — топот ног и лязг мечей. Значит, корабли сблизились, и пиратам удалось перебраться к нам? Сейчас я готова молиться всем богам сразу — и земным, и свергнутым стихийным, потому что…
Под сильным ударом дверь отлетает в сторону и со всего маху бьет меня по лицу. Стоять-то было уже невмоготу, и я просто сползла по стенке на грязный пол, усевшись на подвернутые ноги. Лицо сразу заливает чем-то липким и горячим, поэтому, растерявшись от боли, я не сразу вспоминаю про бутылку. А дверь отлетает снова и в каюте бухают тяжелые сапоги. Я, затаив дыхание, скольжу спиной по стене, пытаясь подняться. Сейчас они увидят, что здесь нет ни сундуков с украшениями, ни карт, и уйдут. Уйдут!
Когда дверь отлетает в сторону, я визжу так, что, должно быть, перекрываю шум битвы, и это дарит мне спасительные две секунды. Пока огромный бородатый мужик оторопело смотрит на меня, я размахиваюсь и бью. Не совсем по голове, но бутылка разбивается, и теперь уже раздается его рев, когда осколки врезаются в кожу. Он даже не пошатнулся, не говоря уже о том, чтобы рухнуть в обморок! И тогда я изо всех сил отпихиваю его, и выскакиваю из каюты.
И практически сразу же упираюсь в Дэгу, спешащего навстречу. Ему хватает минуты, чтобы оценить ситуацию. Вывернув запястье, он забрасывает меня себе за спину и…Я не успеваю зажмуриться, когда его меч, как нож в масло, входит прямо в грудь моего преследователя, который ринулся следом. Меня стошнило тут же, в узком проходе. Из разбитого носа, по-прежнему течет кровь, волосы растрепались, закрывая мне глаза, поэтому Дэгу, вновь схватив меня за руку, тащит за собой, как тряпичную куклу.
Наверное, это было самое долгое и мучительное путешествие в моей жизни: путь между бочонков и непонятных обломков, по липкой от крови палубе, мимо отчаянно сражающихся людей. В какой-то момент я просто закрываю глаза, не в силах смотреть на ужасы резни и смерти. Потом Дэгу дергает меня, наматывая на руку какую-то веревку.
— Вниз, поняла?! Крепко держи и вниз!!
Потом я куда-то лечу, и веревка сдирает мне кожу на запястьях. Потом меня пребольно бьет ребрами об борт, а потом я падаю на деревянные доски, неустойчиво пляшущие на волнах. Через мгновение Дэгу оказывается рядом, что есть силы отталкивается веслом от борта, и мы скользим в темноту. Лодка! Мы сбежали на лодке! Я успеваю еще увидеть отдаляющуюся панораму: два корабля, между которыми перекинуты мостки и крючья, силуэты людей на фоне разгорающегося марева, а потом отворачиваюсь.
