— Пошли сейчас, — он кивнул на Валеру. — Ты, я и вот он. А тот пока не знает, что она ушла. Или уже знает и ищет. Сейчас его и брать.

— Ночью, по чужому лесу, к человеку, про которого мы ничего не знаем? — спросил я. — У которого, может быть и ружьё, а у нас только твоя дубина?

— Моя дубина ещё никого не подвела, — огрызнулся Леонид.

— Вот пусть и дальше не подводит, — сказал я. — Пойдём, но не сейчас, а когда Тамара встанет на ноги и я хоть немного посплю. Я вторую ночь толком не сплю, Леонид. Я сейчас за тобой не угонюсь, а ты без меня в этом лесу ничего не найдёшь.

Леонид хмыкнул, но злости в этом не было.

— Ладно, парень, твоя взяла, — проворчал он. — Только с тобой я сам пойду, понял?

— Ты и пойдёшь, — сказал я. — И ещё. Про военного пока никому. Ни Филиппу, ни остальным, даже Жене с Инной. Знаем мы трое и Святослав с Тамарой. Им я скажу, чтобы не говорили.

— Почему? — спросил Валера.

— Потому что тут восемнадцать человек, все и так спят вполглаза, — сказал я. — Скажу им, что в лесу ходит человек в форме и вяжет женщин к деревьям, и завтра никто не пойдёт ни за водой, ни за дровами. А Филипп скажет, что это я до такого довёл. Я хочу сам на этого военного посмотреть, а там решим.

Валера подумал и кивнул. Леонид пожал плечами, что у него значило то же самое.

Мы вернулись к огню. Я шепнул Святославу, чтобы тот не говорил про военного. Тот кивнул и сказал, что передаст Тамаре.

Люди всё ещё стояли вокруг шезлонга. Я поднял руку, и разговоры стихли.

— Тамару нашли, — сказал я. — Она живая. Ей надо пить и есть, этим займётся Инна. Святослав дошёл сам, но перегрузил ногу, ему тоже к Инне. А иностранец остался в лесу.

— Как остался? —от настила Филлипа спросила Зоя. — С ним что-то случилось?

— Ничего не случилось. Он сам ушёл. Вернётся — хорошо. Искать его ночью никто не пойдёт.

Зоя переглянулась с Кирой. Филипп ничего не сказал, только лёг обратно на спину.

— Всё, — я опустил руку. — Караул по Жениной доске, остальные спать. Утром разберёмся.

Все стали расходиться. Дима не хотел меня отпускать, и Ольга увела его, держа за плечо. Инна с Женей остались у шезлонга. Святослав так и сидел на гальке рядом с женой, и Инна, кажется, решила его пока не трогать.

Я лёг у ската последним, на своё место лицом к огню, и только тогда понял, как сильно гудят ноги.

Глаза у меня уже закрывались, когда рядом захрустела галька.

Я открыл их. Надо мной стоял Сева и мял в руках край футболки.

— Андрей… вы спите? — спросил он шёпотом. — Простите. Я, наверное, не вовремя. Я потом. Я утром тогда.

— Сядь.

Спать хотелось так, что на шёпот уходили последние силы. Но он пришёл ночью, когда все легли, и стоял тут, хотя сам себя за это ругал. Значит, у него что-то серьёзное.

Я сел и прислонился спиной к стойке. Сева присел рядом на корточки и ещё помял футболку.

— Я про Диану, — начал он. — Вы видели, наверное. Она к нему ушла. К Филиппу.

— Видел.

— Вчера вечером, — сказал Сева. — Взяла своё полотенце, которое ей Инна дала, и ушла туда. Я спрашиваю, Диан, ты куда, а она даже не посмотрела. Села к ним и сидит. Я подошёл, а она сказала, чтобы я к ней не подходил, вот. При них сказала. Кира отвернулась, а Зоя смотрела на меня, как на… в общем, смотрела.

Он замолчал и уставился в гальку.

— Она сказала почему? — спросил я.

Сева покраснел. Это видно было даже в темноте, по тому, как он отвернул лицо от огня.

— Она говорит, вам нельзя верить, — выговорил он. — Что вы… ну, что Филипп про вас сказал, что вы лайнер… что вы были в рубке. И что вы всех тут держите, а сами никуда не ведёте, только в лес ходите. А Филипп старпом, он знает, как надо, он людей с моря вытаскивает, это его работа. Это она так говорит, — добавил он торопливо. — Не я. Я так не думаю. Я вам верю, вы не думайте.

— Я и не думаю.

— Я ради неё еду воровал, — сказал Сева, и голос у него стал злым и обиженным одновременно. — Из ямы. Вы помните. Я ночами за едой ходил, сидел с ней, когда она плакала. А она теперь со мной не разговаривает. Из-за какого-то… извините. Из-за Филиппа.

Он покачал головой.

— Вы скажите ей, — попросил он. — Ну, что-нибудь. Вас она послушает. Скажите, что ей надо обратно. Что так нельзя.

Я посмотрел на настил Филиппа. Огонь туда почти не доставал, и в темноте я видел только край одеяла и чью-то ногу.

— Что я ей скажу, Сева? — спросил я. — Что мне можно верить? Если я ей это скажу, она мне тем более не поверит.

— Тогда что? — спросил Сева и поднял на меня глаза. — Так и будет?

— Пока так и будет. Диана сидит там, где хочет. Её никто не гонит и никто не держит. Кормить её будут так же, как всех, и Инна смотреть её будет так же. Она беременная, ей есть надо больше всех, и это не зависит от того, у кого она сидит.

— А я?

— А ты делаешь свою работу, — сказал я. — Соль. Тебя тоже никто не гонит. Лагерь тебя знает, и лагерю нужна твоя соль.

Сева молчал.

— Она испугалась, — сказал я. — Ей тут с первого дня страшно, и она ищет, за кого держаться. Ей показалось, что за Филиппа держаться крепче. Ты ничего плохого не сделал.

— Тогда почему она…

— Потому что ей страшно, — повторил я. — Ей легче, когда рядом начальник. Дай ей время.

Это была правда, только не вся. Филипп теперь сидел не один, и рядом с ним с каждым днём становилось на одного человека больше. Первой ушла от своих к нему Диана.

Говорить это Севе я не стал.

Сева посидел ещё, глядя на огонь.

— Хорошо, — выговорил он. — Я понял. Соль. Я завтра с утра поставлю, колпак уже остыл.

— Поставь.

Он встал и постоял, собираясь сказать что-то ещё, но так и не сказал. Потом опять покраснел, неизвестно отчего, и пошёл к шалашу из жердей, который они с Женей ставили себе на двоих.

Сева шёл один и не оглядывался.

Я лёг обратно. Под боком была тёплая от огня галька, и под скатом кто-то посапывал.

Утром надо поговорить с Инной про Святослава и решить, когда идти к дереву и сколько ждать иностранца.

Я не успел додумать и заснул.

Разбудил меня Дима. Он сидел на корточках у моей головы с Чебу на коленях и ждал, когда я открою глаза.

— Дядя Андрей, — сказал он, увидев, что я проснулся. — Тамара сама пьёт воду. Инна сказала, что это хорошо. А Святослав не встаёт, Инна ругается.

— Правильно ругается, — я сел.

Солнце поднялось над лесом, и лагерь вставал. Рита раздувала огонь, а Сева возился у колпака с морской водой, как обещал, и ни разу не посмотрел в сторону настила. На камне у промоины Моргуны ожили и грелись, Их было снова четверо. Чебу смотрел на них с Диминых коленей и не моргал.

Я поднялся и пошёл умыться к ручью.

Ноги после вчерашнего одеревенели до самых бёдер, и тело, похоже, решило напомнить мне, сколько оно прошло. Ничего, тело молодое, так что пусть привыкает.

Я присел у воды и плеснул себе в лицо.

На опушке, там, где ручей выходил из леса, кто-то стоял.

Я сразу узнал его по росту. Иностранец вышел из-под деревьев и пошёл по гальке вдоль ручья, прямо ко мне. Рубашки на нём не было: она осталась у Святослава ещё у валуна. Плечи у него были исцарапаны ветками, а ноги до колен в мокрой грязи. Где он ночью нашёл такую грязь?

Он шёл быстро, почти бегом.

У огня кто-то ахнул, и Рита с веткой в руке выпрямилась. Леонид отошёл от ската и встал, держа дубину у ноги.

Иностранец никого не видел. Он дошёл до меня и встал совсем близко, тяжело дыша, будто шёл всю ночь без остановок.

Посмотрев мне в глаза, он показал рукой назад, на лес.

Он хотел мне что-то сказать.

Я мокрой рукой вытер лицо и встал.

Иностранец ещё раз показал на лес и быстро заговорил на своём языке. Слов я не разобрал, но по голосу было слышно, что ночь у него выдалась длинная и что он торопится её пересказать.

У огня на нас смотрели все, кто успел проснуться. Рита так и стояла с веткой в руке, а Филипп на настиле приподнялся на локте.