Оставался я сам.

Дерево над лагерем подходило: у толстого ствола первая развилка была на высоте моих плеч, а выше ветки шли часто. Ухватившись за развилку, я подтянулся и полез.

И тут этот парень меня удивил.

По деревьям я лазаю с детства, а по работе лазал за детьми, которые забрались и не могут слезть. Но так, как лез он, я не лез никогда. Ладонь сама находила, за что взяться, и нога, не нащупывая, вставала куда надо, так что тело шло вверх, как по лестнице.

Четыре метра я взял быстро и чисто, только дыхание у парня было не под эту ловкость: на развилку, с которой лагерь был виден как на ладони, я сел, хватая воздух ртом, и сердце колотилось о рёбра.

Ничего себе парень.

Где он этому научился, с таким животом и такой дыхалкой? Лазал мальчишкой, а потом засел за стол? Может быть.

Похвалил и тут же себя одёрнул: хорош парень, а я в нём пока пассажир. Пассажиру радоваться рано, ему бы вниз смотреть.

Ствол под ладонями был тёплый, теплее воздуха, и это было странно. Кора у него была гладкая, с продольными валиками, за которые ладонь цеплялась сама. Я прижался к стволу плечом и замер.

Из-за опушки вышел зверь.

Ростом он был с гепарда и так же сложен: узкое длинноногое тело целиком работало на бег. По серой шерсти шла тёмная полоса вдоль хребта, и на опушке его было видно так же плохо, как Моргунов.

Голова держалась на длинной шее, и на ней сидели шесть глаз, по три с каждой стороны, в ряд, и все смотрели вперёд. Пока он шёл, я успел подумать, что к моргунам с их четырьмя я уже привык, а шесть уже перебор даже для здешних мест.

Я знал правило про глаза: у кого они спереди, тот меряет, как далеко прыгать, и это хищник. Моргуны утром это правило чуть не опровергли: глаза у них смотрели почти вперёд, и при этом они сидели с лапками на груди и никого есть не собирались.

Этот подходил под правило целиком. Глаза у него шли по скуле в ряд, по три с каждой стороны. Передняя пара смотрела строго вперёд, две другие смотрели туда же, только каждая чуть шире соседней. Выходило, что передней парой он меряет прыжок, и две другие пары в это время держат то, что сбоку: камень под лапой, куст на пути, добычу, которая метнулась в сторону. Собака на петляющем зайце теряет его на полсекунды, и заяц на этом выигрывает. От этого зверя так не уйдёшь.

Значит, хищник, причём бегун, который гонит добычу, пока не догонит.

Выходило, что и у Моргунов вторая пара глаз появилась по делу: от такого бегуна уходит тот, кто заметил его первым, и лишние глаза дают лишние полсекунды. Недаром днём они замечали всё раньше меня. Что же тут такое водится, если эволюция снабдила всех подряд такими усовершенствованиями? У нас в лесу волку и зайцу хватает двух глаз на брата.

Ответа у меня пока не было.

Ладно. На гепарда он тянул только наполовину. Но зваться с этой минуты будет Гепой, потому что на длинное имя у меня не было времени. Назвал, и сразу стало проще: идёт Гепа по песку или лежит, понятно, что с ним делать.

В зубах у Гепы висело что-то синее.

Оно было мохнатое, размером с суслика, а лапы у него болтались. Синее было яркое, какого в лесу не бывает, во всяком случае, в моём лесу. Разглядеть больше я с дерева не мог: Гепа держал его за загривок, и синее висело мордой вниз.

Шёл он по берегу как по своему двору, ровным шагом, держа голову невысоко и опустив хвост. Лапы ставил широко, на песке за ним оставались четырёхпалые следы шириной с мою ладонь.

Гепа прошёл по песку и ни разу не повернул головы. Я ждал, что остановится хотя бы повернет голову к куче: там пахло человеком, то есть мной и дядей. Он не остановился.

Дело было в ветре. Он дул к берегу. Гепа шёл поперёк ветра и чуял только лес справа и море слева.

Остановившись недалеко от ствола, на открытом песке, он повернулся мордой к воде и лёг спиной к лагерю. Синее положил перед собой, между передними лапами, и устроил голову на лапах рядом с ним.

Я смотрел на синее.

Оно дышало. Бок поднимался, мелко и часто, и задняя лапа подрагивала. Гепа принёс его сюда живым и теперь лежал рядом с ним, как кот с мышью, которую ещё не решил съесть.

Я покачал головой. Попался, бедолага.

Что я ему мог сделать с дерева, да ещё с обломком пластика за поясом и проколотым пальцем? Ничего. Гепа весил, навскидку, чуть меньше меня, и бегал так, что догнать его мне не светило, тем более в этом теле. Слезать к нему было бы самым глупым поступком за день, а глупостей за этот день хватало и без того.

Значит, зверь пришёл пообедать с видом на океан. Вот это эстет.

Синее лежало между его лапами и кое-как дышало. Отсюда было видно лучше: шерсть у него была густая, и большие уши стояли торчком. Один тёмный круглый глаз был открыт. Оно смотрело перед собой, в песок, и не шевелилось, совсем обмякло.

Я таких видел. Щенок, которого вытащили из ямы, лежит на руках точно так же: живой, а шевелиться боится.

Только Гепа обедать не спешил. Лежал и смотрел на море.

Палец напомнил о себе.

Кровь шла несильно, но капала на кору. Я сунул палец в рот, как в детстве, и тут же вынул. Слюна кровь не останавливает и заносит в рану грязь, это нам в отряде вбивали на первом же занятии. Останавливают её, прижав рану. Я зажал порез большим пальцем и держал, сжав кулак. На дереве, одной рукой, больше ничего и не сделаешь.

Перевязать бы. Полотенце осталось внизу, у настила, и разорвать его сейчас было бы громко. Потом.

И тут сзади пискнуло, коротко и одной нотой, и следом ещё три раза.

Я повернул голову, ещё ничего не поняв.

У кучи, на том месте, где лежали четыре камня, стояли четыре моргуна. Стояли столбиками, лапы на груди, и верещали все четверо разом, в голос, на той ноте, на которой орёт стая обезьян в зоопарке, когда служитель опаздывает с обедом.

Чёрт, только не это. Они похоже не могут долго в камнях находиться, либо что-то ещё. Непонятно.

Я повернул голову обратно, к Гепе.

Гепа уже не смотрел на море. Он поднял голову с лап и повернул её назад, через плечо, туда, откуда шёл крик. Все шесть глаз смотрели на кучу и на ствол рядом с ней, за которым под листьями лежал дядя.

Моргуны заткнулись на полуслове. Я не видел, как они каменели, только услышал тот же сухой хлопок, что и днём, и на месте четырёх столбиков у кучи опять лежали четыре серых камня.

Гепа встал. Синее осталось лежать на песке между отпечатками его лап, и он на него даже не оглянулся. Пошёл он к куче тем же ровным шагом, каким пришёл, только голову теперь нёс ниже и водил ею из стороны в сторону.

У кучи он остановился и опустил морду к песку. Я видел сверху, как он обнюхал контейнер, потом камни, которые только что были Моргунами, и камни его не заинтересовали.

Зато борозда от настила и две полосы от пяток его заинтересовали сразу. Он прошёл по ней носом до самого ствола, за которым я спрятал дядю, и там поднял голову.

Дядя лежал под тремя листьями и двумя подушками, и воздуха ему хватало, а убежать он бы не смог. Если Гепа сунет морду под лист, дядя не проснётся даже от этого.

Так. Вот теперь надо что-то делать, и делать с дерева.

Свисток лежал внизу, на жилете, и до него было четыре метра вниз и ещё по песку. Оставался только обычный голос.

— Э! — окликнул я сверху, негромко. Так говорят собаке, которая полезла в чужую миску. — Там не для тебя положили.

И стукнул обломком по стволу, плашмя, два раза.

Гепа замер с поднятой головой. Потом он повернул голову ко мне, и все шесть глаз уставились вверх, на развилку. Смотрел он секунды три, и за эти секунды я успел пожалеть, что не взял свисток, пока он лежал к лагерю спиной.

Он отошёл от ствола с дядей. Прошёл по песку к моему дереву, не торопясь, и на ходу принюхивался к земле: там я ходил к куче и обратно раз десять, и пахло там, видимо, мной одним. У ствола он задрал морду к развилке и обнюхал кору.

Он поставил передние лапы на ствол.