— Потому что для копья она тонкая, — объяснил я, взвесив её ещё раз. — Вот когда ею кого-нибудь проткнут, переименуем.

— В Копьё?

— В Копьё, — согласился я. — Или во что заслужит.

Он посмотрел на Зубочистку с уважением, как будто она уже что-то заслужила, и пошёл за очередной охапкой.

Еду я пересчитал под конец, когда Дима принёс последнюю охапку и сел.

Пакет из гнилухи был полный, а в самой гнилухе оставалось ещё на один такой. Три варёных на крышке. На четверых этого хватало на день, а при экономии на два. Дальше гнилуха пустая, и нужна другая еда: гусеницы на лопухах, которых я приметил на старом берегу, и ракушки у ручья. Рыбу, которую теперь было чем брать, если приноровиться, я оставил на потом.

Дрова на ночь были, и вода была, пока можно ходить к ручью.

— Ночью так, — объявил я. — Ольга сидит первую половину и подкладывает в огонь, я сплю. Вторую половину сижу я, Ольга спит. Дима спит всю ночь.

Что бы он об этом ни думал.

— Я могу сидеть, — заявил он. — Я ночью сидел, с факелом.

— Сидел. И сидел хорошо, — согласился я. — Поэтому сегодня спишь: у кого ночью была смена, тот днём спит, а ты вместо этого к гнилухе бегал.

Он подумал над этим и не нашёл, что возразить. Ольга спросила про другое, глядя на промоину:

— А если он придёт? Пока вы спите.

— Тогда свистите, и я встаю с этим, — пообещал я, показав копьё. — Он огня не любит, я это видел два раза. Огонь у вас будет. Подкладывайте и не давайте огню сесть ниже колена.

— А если огонь ему надоест? — не отступала она.

— Тогда я надоем ему, — пообещал я. — По очереди.

Она усмехнулась, коротко, и это был уже второй раз за сутки. Я считал.

Солнце опустилось к лесу. Перед тем как идти, я посмотрел на площадку так, как смотрят с порога. Дядя оставался на настиле, Ольга сидела на двери со свистком в кулаке, а Дима стоял у ямы с очередной охапкой.

Чебу торчал двумя ушами из-под полотенца, и четверо сидели на своей ветке, как сидели всегда. Сутки назад здесь был я, дядя и зверёк в шине. Теперь это было похоже на жильё.

Чем это обернётся, я узнаю завтра. Сегодня нужна была вода.

Я взял ведёрко, копьё и головню и пошёл к ручью, пока было светло.

Промоину до ручья я прошёл с ведёрком в одной руке и копьём в другой, а головню нёс под мышкой, и это было неудобно, зато всё при мне.

— Сиди у матери, — велел я Диме. — Считай до пятисот. Не вернусь к пятистам, считай ещё раз.

Что делать после второго раза, я не сказал, и он не спросил. Ольга держала свисток в кулаке так, что костяшки побелели.

Он лежал там же, где ночью остановился и дал нам уйти: там, где кончался песок и начиналась галька. Вечером, в последнем свете, его было видно целиком, впервые: серый, с подпалинами на боках, и ниже Гепы, зато длиннее. Морда у него была вытянутая, а уши стояли. Собака, если не знать, что собак здесь нет. Лежал он, положив морду на лапы, и смотрел на меня так, как собака смотрит на дверь, за которой кто-то ходит.

За день он не ушёл. Это я отметил первым, и это мне не понравилось больше всего остального. Зверь, который сутки лежит у чужой воды и никуда не уходит, или очень терпелив, или ему больше некуда идти. Третьего я не придумал.

До ручья мне оставалось немного, и всё это немногое шло мимо него.

Я поставил ведёрко и раздул головню. Невысокий огонь на ней поднялся с третьего выдоха. Копьё взял в правую руку, головню в левую, и пошёл на него, ровно, не торопясь.

Он встал легко, без рывка, и отошёл на три шага, которые я посчитал, и опять стоял, повернувшись ко мне боком и глядя теперь мимо меня. Я сделал ещё шаг, а он не двинулся.

Так. Три шага от огня его устраивают. Огонь он ближе не подпускает, но и дальше не отходит, и это был уже второй раз. На второй раз можно опереться.

— Что тебе надо? — спросил я его вслух. — Воды? Так пей, я не мешаю. Нас? Ты вчера сам понял, что мы невкусные.

Я набрал ведерко, не поворачиваясь к нему спиной: присел у ручья боком, положив копьё под руку и воткнув головню в гальку рядом, и черпал одной рукой, глядя на него поверх плеча. Вода шла в ведёрко медленно, и за это время он не сдвинулся. Полное ведёрко я отставил к промоине, себе за спину.

Он не ответил, разумеется, но и не ушёл. Он стоял и ждал чего-то, и это было видно. Чего он ждал, я не понимал. На меня он смотрел редко и коротко, а в основном в сторону леса, на опушку, туда, где из-за деревьев начиналась темнота.

Чего-то он хотел, и это было точно.

Нападать он не собирался, иначе напал бы ночью, когда факел погас, а я тащил дверь и отбился бы разве что от кошки. Уходить он тоже не думал. Он стоял на нашей дороге к воде и смотрел на лес.

И тут из леса выскочило то, чего он не ждал.

Кусты на опушке раздались с треском, и на берег вылетел человек. Это был молодой парень азиатской наружности, в шортах и майке, и рюкзак мотался у него за спиной, как на вешалке. Очки у него были разбиты, одно стекло треснуло. Бежал он, не глядя под ноги, прямо через гальку, и дышал так, что я услышал его раньше, чем разглядел.

Рюкзак берут, когда куда-то собрались и успели собраться. На дверях по морю с рюкзаками не плавают. Больше за те секунды я про него не понял ничего.

Он увидел огонь и меня с копьём и побежал прямо на нас. Волк отступил ещё немного и опустил голову.

Парень добежал до меня, хватая ртом воздух, и первое, что он сказал, он прокричал по-русски:

— Бежим!

Я никуда не собирался бежать, пока не услышу, куда.

— Стой, — я взял его за плечо, и оно было под майкой мокрое насквозь. — Сядь. Отдышись. Потом скажешь.

Он мотнул головой так, что очки съехали на нос, и поправил их пальцем, не глядя.

— Там человек, — выговорил он между вдохами. — Лежит. Не встаёт. Это вопрос жизни и смерти, понимаете? Сейчас. Бежать надо сейчас.

Слова он произносил целиком, с окончаниями, хотя воздуха на окончания у него не было. Я это отметил и отложил.

— Где лежит? — плечо я не отпускал.

— В лесу, на поляне. Там, — он махнул рукой назад, в кусты, из которых вылетел. — Минут сорок. Я бежал.

Он бежал через лес, в котором я и днём не ходил бы без копья, и дыхания у него хватило ещё на то, чтобы объяснять мне про жизнь и смерть. Либо он крепкий, либо до того перепуган, что усталости пока не чувствует, и по глазам, вероятнее, второе.

— Как зовут? — я отпустил его.

— Евгений, — он сглотнул. — Женя.

— Андрей, — я поднял ведёрко. — Пойдёшь со мной до костра. Тут недалеко. Там возьму, что нужно, и идём. Без подготовки не пойду, и ты второй раз без воды не дойдёшь.

Он открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на копьё и головню и ничего не сказал.

Волк стоял, где стоял, с опущенной головой, и смотрел мимо нас, туда же, куда до этого: на опушку и кусты, которые ещё качались. Что он там видел, я не знал. Я взял ведёрко и пошёл вверх по промоине, а Женя двинулся за мной, то и дело оглядываясь на волка.

— Это кто? — прошептал он.

— Местный, — отмахнулся я. — Не трогает. Иди.

В лагере я собрался за несколько минут, и почти все они ушли на огонь.

Поставив ведёрко к яме, я вытащил из контейнера пакет с сырыми личинками и сунул его за пояс рядом с обломком. Я набрал в пустую бутылку сырой воды из ведёрка, тут же, с дороги, и завинтил: кипятить было некогда, а ручьевую воду я пил с первого дня, и живот от неё не болел.

Головню, которая дотлела у ручья почти до руки, я бросил в яму и вытащил оттуда головню потолще и посырее, с огнём на конце: такая тлеет до утра, но светит не больше сигареты. Светить нам нужно было часа четыре, туда, на месте и обратно, а факел из сухой ветки горит минут пятнадцать. Из кольца у костра я выбрал ветки, просохшие насквозь, и набралось их двенадцать. Двенадцать факелов давали три часа, на остальное оставалась головня. Ольге в кольце я оставил сырые: к ночи досохнут.