Все двенадцать я сделал тут же, у ямы, как в ночь с Димой: расщепил конец, вставил лучины и перехватил под расщепом куском верёвки. Верёвку я резал обломком экономно, на самые короткие куски, только чтобы обхватить расщеп: на ней держалась крыша ската. Факелы я связал пучком и повесил за спину, а копьё всё это время держал в руке.

Ольга смотрела на Женю, а Дима на его очки.

— Я ухожу, — объявил я ей. — Там человек лежит, в лесу, идти минут сорок. Свисток у вас. Костёр не ниже колена. Воду дяде по солнцу, себе и Диме тоже. Не ходить.

— Когда вернётесь? — спросила она.

— Через несколько часов. К утру точно, — я затянул пояс с пакетом.

— А если не к утру?

— Тогда всё то же самое, — я не стал делать вид, что такого не бывает. — Костёр, вода, никуда одни. Утром Дима подложит, вы поите. Больше ничего не надо. Я вернусь.

Она кивнула так же, как днём, когда не слышала того, что было про неё, и я решил, что сейчас не время переучивать.

— Дима, — я присел перед ним. — Твоё дело сегодня: спать.

— Я буду считать, — предупредил он.

— Считай лёжа, — разрешил я.

Дима кивнул, и я поднялся и ещё раз оглядел площадку: всё было как четверть часа назад, только меня тут теперь не будет.

— Пошли, — я зажёг от головни первый факел и отдал Жене оба огня. — Факел в правую, головню в левую. Факел держишь выше головы или ниже, как я скажу. Головню не роняешь, что бы ни было: это наш огонь на всю ночь. Идёшь за мной вплотную. Что увидишь, говоришь. Молча не бежишь никуда.

Он взял оба, как берут горячее, и понёс их от себя на вытянутых руках.

На первых камнях промоины я вытащил из-за пояса пакет, развязал его на ходу и съел одну личинку. Остальные пять оставил в пакете и начал считать про себя: до трёхсот, по секунде на счёт. Женя смотрел на это, открыв рот, и ничего не спросил, и правильно: объяснять было долго.

Факел я решил менять на каждой третьей личинке. Три раза по триста — это пятнадцать минут, как раз столько он и горит.

Расчёт у меня был такой. Сырые давали резкость часа через два, и так было уже два раза, а ночью после крошки зрение тоже пришло не сразу, а когда луна уже поднялась. Значит, всё, что я съем сейчас, включится часа через два.

Дорога туда занимала минут сорок, потом осмотр, и если человек не встаёт, его придётся нести. Два часа выпадали как раз на обратную дорогу.

Туда я дойду и с факелом, за Женей, а обратно мы пойдём с лежачим на руках, медленно и в самой темноте. Глаза мне были нужнее на обратной дороге.

И есть надо было именно по одной с интервалом. Ночью крошка дала пять минут. Днём шесть держали полчаса, только вблизи и без света. Даст ли полная порция ночью полчаса или те же пять минут, я не знал: шесть сырых ночью я ещё не ел ни разу.

Если каждая личинка держит свои пять минут, то шесть разом отработают их все вместе, и я получу те же пять. Если есть их по одной через пять минут, они включатся по очереди, одна за другой, и выйдет полчаса.

А если всё решает порция, я ничего не теряю: шесть останутся шестью, только растянутыми. Полчаса света на обратной дороге стоили того, чтобы всю дорогу туда считать до трёхсот.

Заодно проверялось и второе. Утром я уже съел шесть сырых, и эта порция была второй за день. В тот день у ручья вторая порция не дала ничего, но та была варёная, и я так и не узнал, что её подвело, кипяток или счёт.

Волк снова лежал на прежнем месте, у перехода песка в гальку, и смотрел нам вслед, не поднимая головы. Когда мы повернули от ручья к опушке, он не встал и остался у воды. Я отметил это и вошёл в лес первым.

Через минуту я перестал понимать, как пробежал тут Женя.

Подлесок рос плотно. Толстые корни лежали поверх земли, как канаты на причале, и через каждый приходилось перешагивать с остановкой. Сухие листья с лопухов устилали слоем землю, в котором нога уходила по щиколотку и не всегда находила твёрдое. Под деревьями было сумрачно, хотя солнце ещё не село.

— Как ты тут бежал? — спросил я, не оборачиваясь.

— Было светло, — отозвался он сзади.

Такой ответ меня устраивал. Днём по этому лесу, может, и можно пробежаться, если не думать о том, что под листьями. Ночью по нему идут с копьём впереди и пробуют каждый корень ногой. Я так и шёл.

На трёхсотом счёте я достал из пакета вторую и съел, не сбавляя шага. Счёт начал заново.

— Рассказывай, — велел я. — С самого начала и по порядку. Кто ты, кто там лежит, что с ним. Торопиться не надо, идти нам долго.

— Там Леонид, — начал он. — Он лежит, и Инна с ним одна, а уже темно, и я.

— Стоп, — я перешагнул корень. — Это ты с конца начал. Давай с начала: кто ты.

Он выдохнул и начал заново, и на этот раз выговаривал каждое слово до конца.

— Евгений Ким. Моя жена, Инна. Мы были на лайнере, в круизе, и вечером в окне что-то вспыхнуло, потом был удар, а дальше я помню только воду. Точнее, и воды не помню: я знаю, что она была, потому что очнулся мокрым. Очнулись мы на берегу позавчера утром, оба.

— Кто ещё был на берегу?

— Леонид, — Женя перешагнул корень вслед за мной. — Он сидел рядом с нами и сказал, что вытащил нас обоих.

— На чём вытащил?

— Не знаю, — Женя помолчал. — Я не спросил. Мне тогда не до того было.

Я бы спросил. Вытащить двоих из ночного моря и сесть рядом мокрым можно, только если сам плыл на чём-то, и мне было интересно, на чём. Я отложил это к остальному.

— Дальше, — я показал копьём на корень впереди, чтобы он его увидел.

— Вчера мы весь день лежали и пили из лужи в камнях, её нашёл Леонид. Днём мы увидели дым, отсюда, с вашего берега, и Инна сказала, что дым — это люди. Мы решили идти к вам сегодня, все трое. А сегодня утром Леонид сказал, что пойдёт сам на разведку. Он взял круглый камень, примерно с кулак, и ушёл в лес. Мы его отговаривали, то есть Инна отговаривала, а я больше молчал. Он ответил, что без еды мы все трое свалимся по дороге, и ушёл.

Пока он говорил, счёт дошёл до трёхсот, и я съел третью.

— Дальше, — повторил я.

— К обеду он не вернулся. К вечеру тоже. Мы уже подумали, что что-то случилось.

Он не договорил, и я не стал договаривать за него.

— К вечеру мы пошли его искать, — продолжил он сам. — Пошли от берега в лес и минут через двадцать нашли его на поляне, в траве. Он лежал и не отвечал, хотя мы звали его и трясли. Поднять его вдвоём мы не смогли, потому что он очень большой. Инна осталась с ним, а я побежал на дым. Пока я бежал, в лесу начало темнеть, и мне казалось, что кто-то бежит следом. Я не оборачивался.

Последнее он сказал ровно, как и остальное, но факел у меня за спиной дрогнул, и свет на корнях прыгнул.

О том, кто бежал за ним следом, я подумал до следующего корня, не дольше. Волк весь день пролежал у ручья: вечером он лежал там же, где ночью, и за Женей по лесу не бегал. Гепа тоже отпадал: тот бы его догнал. Значит, что-то другое. Либо ничего, потому что, когда бежишь один по тёмному лесу, сзади всегда слышно, это я знал по себе, либо то, что живёт в этом лесу и отвечает на крик.

Жене я ничего из этого не сказал. Ему сейчас нужно было нести огонь и не ронять. Про то, что здесь водится, он услышит потом, у костра.

Тут я понял, что счёт потерял. Факел у Жени за спиной садился: лучины сгорели почти до верёвки, а по моему счёту ему оставалось гореть ещё минуты три. Где-то на мысли о том, кто бежал за Женей следом, я перестал считать. Четвёртую я съел сразу, наугад: пять минут уже прошли, а на сколько я их перебрал, я не знал. Счёт начал заново, теперь от неё.

Я вытащил из вязанки второй факел, Женя зажёг его от первого, а первый я воткнул горящим концом в мокрую землю под листьями и затоптал.

— Что в рюкзаке? — спросил я. — Полезного.

— Ничего, — он пожал плечами, и я услышал это по шороху лямок. — Документы. Одежда. Он на мне был, когда всё началось. Документы.

Слово «ничего» про целый рюкзак с одеждой я положил в отдельный список.