Ответа у меня не было, а у зверька спросить я не мог. Отложил все в тот же список «разобраться потом». К вечеру он стал длинным.

Лапу надо было ставить в шину. Шина делается из того, что есть: рейки лежали у кучи, я отломил от одной конец по длине лапы, оперев её о корень и наступив, получил две планочки. Полотенце надрезал обломком по кромке и оторвал три полосы, оставив остальное на потом.

Лапу я выпрямил через ткань, пока зверёк не успел понять, что происходит, и зажал между планочками. Первую полосу намотал туго у плеча, а вторую ниже, и узлы везде вязал двойные, чтобы не разошлись. Лапа стояла ровно. Зверёк всё это время молчал, и мне это нравилось меньше, чем если бы он орал.

— Лежи, — попросил я тихо, в полотенце. — Лапу не дёргай.

Под полотенцем что-то шевельнулось, и зверёк пискнул. Писк вышел короткий, в два слога, с придыханием на первом: «чбу». Потом ещё раз, тише.

Я замер с третьей полосой в руке.

Называть его надо было как-то. В протоколе его записали бы синим мохнатым сусликом с огромными ушами. А имя у него, похоже, уже было: он мне его только что сам пропищал.

— Чебу, — повторил я. — Хорошо. Будешь Чебу.

Он, разумеется, не возражал. Третью полосу я пустил поверх первых двух, для верности.

Спину и таз я больше не трогал. Если там что-то повреждено, руками я это только испорчу, зато в шине он хотя бы доедет. Из остатка полотенца свернул переноску: Чебу уложил внутрь, накрыв ему голову, а концы полотенца завязал узлом у себя на груди и за шеей, и шина осталась снаружи. Руки при этом остались свободными, а он лежал у меня под подбородком и был тёплый.

Пищать он перестал. Дышал часто, но ровно.

Я затянул узел переноски и повернулся к куче.

Теперь надо отсюда уходить.

Две ходки я отбросил сразу. За добычей Гепа вернется обязательно, как только поймет, что рёв был ложной тревогой. А то, что отвечает из леса, за полдня подошло ближе, и оставлять на этом берегу дядю на целый час, пока я ношу барахло к ручью и обратно, значило высокий шанс остаться без него. А дядя мне был нужен.

Значит, одна ходка, и всё, что едет, едет сразу. Пускай это будет дольше, зато всё мое не останется без присмотра.

Дядя сам не поедет. Нести его на себе полчаса с одышкой этого парня я не смогу, волочь по песку нельзя: кожи на спине не останется. Зато он лежит на настиле, а настил на досках, и по мокрому песку доски идут, как сани по снегу. Я это утром проверил, когда волок настил к стволам, и борозда от него до сих пор была видна на песке.

Сани, значит, сани. Собираемся.

Листья с дяди я снял и бросил тут же, подушки с него тоже. Дядя лежал на боку, как я его уложил, и за всё время не сдвинулся. Полотенце из-под щеки никуда не делось. Я его не трогал: лежачего перед дорогой лишний раз не ворочают.

Тент с кучи расстелил на песке и свалил в середину всё мелкое: пакеты и шлёпанец, следом рукав рубашки и жилет со свистком. Контейнер стоял у изголовья под камнем; камень я отбросил и, открыв крышку, поставил внутрь две бутылки стоймя, между приборами. Третья, из которой я пил и поил дядю, была наполовину пуста. В дорогу с открытым горлом её не возьмёшь, и я её допил сам, тут же, стоя. В этого парня влезло. Еще бы! Такой живот…

Углы тента связал в узел и положил его на настил в ногах у дяди, прикрыв подушками. Рейки уложил вдоль борта и прижал к ним контейнер подушкой, а канистру поставил в изголовье, чтобы не каталась. Настил просел, но держал: доски на раме держали и в прибое двоих, а сейчас на нём лежал один человек и барахло.

Шезлонг остался у ствола. Я на него посмотрел и оставил: тащить его некуда и не на чем. За ним схожу, если выпадет время.

Верёвку я снял с настила и привязал двумя узлами к раме у изголовья, за две доски. Остаток пустил петлёй себе через грудь и левое плечо. Правое плечо после двух ударов настилом болело, и я его не нагружал.

Обломок я заткнул за пояс и надел бейсболку, а Чебу висел у меня на груди под подбородком.

Я натянул лямку и, наклонившись, пошёл.

Первые пятнадцать шагов до полосы мусора были самыми тяжёлыми. По сухому песку настил не ехал, и я тащил сани, как мешок по гравию, упираясь ногами и налегая всем телом. На полосе мусора остановился и подышал. Дальше, у воды, песок стал мокрый и плотный, настил пошёл по нему легко, и я выдохнул.

Дорога была та же, что и днём. Мой путь лежал к ручью. Засечки на стволах стояли, где я их ставил, и каждую десятую я видел издалека. Шёл я вдоль опушки по мокрому песку, по одну руку море, по другую лес, и на лес смотрел чаще.

Передышки пошли одна за другой. Лямка резала грудь, и я переложил её на ладонь, потом обратно на плечо. Воздуха этому парню не хватало даже на полсотни метров, и на каждой передышке я проверял, что везу: дядя лежал на боку, щекой на досках, и грудь у него ходила. Чебу под подбородком дышал часто. Всё ехало.

Полчаса пути, как днём, растянулись неизвестно насколько. Солнце шло к закату, и я считал передышки, чтобы не считать шаги: на втором десятке сбился.

Остановился. Идти дальше это тело отказывалось.

Пришлось прямо в лямке сесть на песок и сидел, пока дыхание не выровнялось. Руки у меня дрожали. Дядя лежал, как лежал. Ему-то хорошо. А этому телу не очень.

На выездах мы тащили носилки вчетвером и менялись каждые двести метров, и то к концу ругались. Я тащил один, так что ругаться было не с кем.

Ну, Кром, ты хотел молодое тело. Получи и распишись. Какое дали, как говорится, тем и довольствуйся.

Пока сидел, подумал про одежду, потому что лямка натёрла голую кожу, и грудь горела. На мне были шорты и бейсболка. Рубашка нужна, хоть дядина пляжная, и завтра, если до этого дойдёт, хлам у старого берега надо перебрать ещё раз. В список нужд, после огня: одежда. Нужно, а взять негде.

Моргунов я не видел ни разу: у старого лагеря их не было, когда я уходил, и на опушке по дороге тоже. Куда они делись, я не знал и, честно говоря, не искал: своих забот хватало.

Поднялся и пошёл дальше. Лямка легла на то же место, и настил пошёл по мокрому песку, от засечки к засечке. Лес всю дорогу молчал, и это было единственное, что мне в этой дороге нравилось.

К тому времени, когда под ногами вместо песка пошла галька, солнце заметно опустилось, а до вечера, по моим прикидкам, оставалось ещё час-полтора света. Из леса потянуло сыростью, и я услышал воду.

Ручей был на месте, где был днём, и журчал так же. Я дотащил сани до гальки у воды и остановился, не снимая лямки, потому что знал, что останавливаться здесь нельзя.

Днём у воды я видел следы двух видов, и ящерицу видел своими глазами. К воде ходят все, кто пьёт, и ночью, когда я засну, они ходить не перестанут. Спать посреди их дороги я не собирался.

Значит, вверх вдоль ручья и подальше от воды, но так, чтобы её было слышно.

Промоина уходила от ручья в лес, и по ней я сани и потащил. Сто шагов вверх я прошёл по счёту, с двумя передышками, и там нашлось то, что надо: два толстых ствола в трёх метрах друг от друга, и между ними было ровная земля без корней, а ручей слышно так, что можно разобрать, где он бьёт о камни. До воды минута ходу, и из-за стволов её не видно. Меня, стало быть, от воды тоже.

Сани поставил между стволами. Снял лямку, и грудь под ней заболела так, что я секунду стоял и ждал, пока отпустит.

Так. Нужен навес.

Верёвку я отвязал от рамы и натянул между стволами на высоте груди. Тент перекинул через неё, а углы растянул на рейки, воткнутые в землю, придавив два из них камнями с промоины. Получилась крыша домиком, под которой можно сидеть, если не выпрямляться. Дождя не было, так что на дождь я её не проверял. Зато дяди с опушки под ней было не видно.

Настил с дядей затащил под навес, вместе с санями, разбирать их было некогда. Подушку подсунул ему под бок. Вторую бросил рядом и, сняв с себя переноску, уложил на неё Чебу, не разворачивая, полотенцем вверх.