Ей было лет двадцать пять, может, чуть больше. Тёмные волосы прилипли к лицу, а губы были синие, и по губам я понял, что в этой воде она давно. Из одежды купальник и мокрая футболка, а это ночью в море всё равно что ничего.

Левая нога от колена уходила под плоскую светлую плиту. Плита одним краем лежала на гальке у ноги, другим упиралась в валун, а сверху на ней сидел камень с хороший чемодан и давил на плиту, а та вдавливала ногу в гальку.

Дима прошёл мимо меня и сел на гальку у её головы. Она подняла руку из воды и, не глядя, крепко взяла его за щиколотку, да так и держала.

— Вы кто? — спросила она меня. Зубы у неё стучали, и слова выходили порциями.

— Андрей, — я опустился рядом на колени. — Там, дальше по берегу, мой костёр. Дима вышел на него. Как вас зовут?

— Ольга, — выговорила она в два приёма.

— Ольга, я сейчас вас осмотрю, а потом будем доставать. Говорите со мной, пока я смотрю, не молчите. Что болит?

— Нога, — она закрыла глаза и открыла. — Под этим. Я не чувствую, холодно. Дима замёрз?

— С Димой всё хорошо, он у огня грелся, — я уже щупал пульс у неё на шее. — Теперь ваша очередь.

Я воткнул факел в гальку рядом с ней, под углом, чтобы свет шёл на ногу и на плиту.

— Держи двумя руками, — сказал я Диме. — Свети туда, куда покажу.

Он взялся, и руки у него не дрожали.

Пульс на шее у неё шёл частый и мелкий. Кожа была ледяная и на шее, и на руках: мёрзла она давно и вся. Волна накрыла её до плеч, и она осталась неподвижной: привыкла.

Правая нога была только в ссадинах, ломать там нечего. Левая выше колена тоже была целая, я прощупал бедро через воду.

— Чувствую, — сказала она, не дожидаясь вопроса.

Ниже колена нога уходила под плиту, и дальше я полез рукой.

Вода там была такая же холодная, как и везде. Плита лежала в гальке: край её ушёл в камешки, и голень под ним тоже. Я провёл пальцами вдоль голени до стопы. Стопа была холодная, но под плитой оставалось пространство, и голень не была расплющена: плита вдавила ногу в гальку, и нога сидела в камешках, зажатая сверху, но целая.

— Пальцами пошевелите, на левой, — сказал я. — Чувствуете, я жму?

— Да, — не сразу. — Да, жмёте.

Чувствует и шевелит: я ощутил пальцами слабое движение. Значит, нерв цел и кровь в стопу идёт.

— Хорошо, — я вытащил руку из-под плиты. — Теперь я попробую поднять эту штуку. Вы ничего не делайте.

Я взял плиту за свободный край двумя руками и потянул вверх. Она не сдвинулась ни на палец, чего и следовало ждать от плиты под таким камнем, когда с другой стороны её держит валун. Попробовать я всё равно был обязан: вдруг.

Взяв обломок, я подсунул его острый край под плиту и, найдя под ним камешек покрупнее вместо опоры, навалился. Плита дрогнула на волос, а обломок затрещал по всей длине, и я его убрал. Если он сломается здесь, у меня не останется ничего режущего на всём берегу, а другого режущего взять негде.

Сел на корточки и подумал, пока волна накрывала её и уходила.

Поднять груз я не мог: без рычага и опоры сил в этом теле не хватало. Значит, груз остаётся лежать.

А вот нога под ним лежит в гальке, в мелких камешках, и камешки, в отличие от плиты, двигаются. Их можно вынуть по горсти из-под голени, с той стороны, куда уходит волна. Выбрать гальку из-под ноги, и нога провалится в пустоту под плитой, которую я сделаю сам, а плита останется на месте.

Подкапывать, как застрявшую машину: убрать из-под колеса то, на чём она сидит, и колесо опустится само.

— Ольга, — я повернулся к ней, — план такой. Я буду вынимать камешки из-под вашей ноги, и нога уйдёт вниз, под плиту. Будет неприятно. Вы терпите и говорите со мной.

— Ладно, — сказала она. И потом: — Вы врач?

— Нет, — я снял с плеча верёвку. — Я вытаскиваю.

Руками под плиту я полез не сразу: оставалось одно дело.

Верёвку пропустил под её левое бедро выше колена и завязал свободной петлёй, под которой пролезала кисть. Узел сделал такой, чтобы одним рывком затянуть, если понадобится.

Понадобиться могло вот почему. Нога долго пролежала под тяжестью, и, когда тяжесть снимают, из такой ноги в кровь идёт то, что там накопилось, и человеку от этого бывает плохо, вплоть до самого плохого. Против такого развития событий затягивают выше, туго, и тогда накопленное остаётся в ноге, пока не доберёшься до врача, а врача у меня в хозяйстве не было.

Но затягивать я не стал. Стопа чувствовала и шевелилась, а значит, кровь по ноге всё это время ходила, пусть и плохо. Плита давила в основном на гальку, и каждая волна чуть приподнимала её и снова опускала: сутки, да, зато с передышкой на каждую волну.

Затяну жгут на ноге, в которой ходит кровь, и сам её остановлю, так что петля пока просто полежит, а затяну я её, если стопа перестанет чувствовать или нога начнёт синеть выше петли.

— Это зачем? — спросила она про верёвку.

— На всякий случай. Затягивать не буду, пока нога чувствует. Если скажу «терпи», значит, затянул. Пока не говорю.

Она кивнула. Дима держал факел.

Я лёг на гальку рядом с ней, животом вниз, и запустил обе руки под плиту с той стороны, где уходила волна.

Мелкая галька под голенью, горохом и орехом вперемешку, сидела плотно, и брать её приходилось горстями, выгребая на себя. Волна приходила и смывала половину обратно под ногу. Я переждал две волны и понял ритм: между ними было секунд семь. За семь секунд я успевал вынуть три горсти, а потом волна, и половина возвращалась.

Значит, работаем в откат, а в накат держим руки под голенью, чтобы камешки не затекли обратно.

Нож для масла пошёл в ход там, где рука не пролезала: им я подрывал гальку сбоку и выгребал пальцами. Руки, стёртые за два дня до мяса, резались о края камешков, и вода вокруг них темнела, но что там разглядишь в тёмной воде при факеле.

— Говорите, — напомнил я ей. — Как вас вынесло?

— На этом, — она шевельнула подбородком в сторону плиты. — Дима на мне, я на нём. Долго. Потом камни, волна. Я его сняла первым.

— Правильно, — одобрил я, не отрываясь от гальки.

— Я ходила. Искала, вдруг ещё кто. Никого. Залезла на камни посмотреть дальше, и этот, — она сглотнула, — поехал. Сверху. Я даже не поняла.

— Дима мне так и рассказал: камень поехал. У него хорошая память.

— У него отличная память, — выговорила она сквозь стук зубов так, как говорят о пятёрке в дневнике. — Он стихи с одного раза запоминает.

Волна накрыла, и я держал руки под голенью; откатилась, и я вынул три горсти.

Семь секунд и три горсти, ещё семь и ещё три. Под пальцами галька под голенью пошла вниз, и нога осела следом, на толщину ногтя. У Ольги сбилось дыхание.

— Идёт, — сказал я. — Понемногу, но идёт. Ещё.

Я вытаскивал руки из-под плиты и совал обратно, почти не чувствуя их: пальцы не гнулись, а порезы я перестал замечать. Это ничего. Руки отогреются потом. Я копал дальше.

Дима за моей спиной молчал и ровно держал свет.

Потом он сказал шёпотом, в воздух, никому из нас:

— Там глаза.

Я вытащил руки из-под плиты и обернулся, не вставая с колен.

За камнями, на песке, там, где кончался свет от факела и начиналась ночь, были два глаза, отсвечивавших рыжим на высоте кухонного стола. Я пересчитал: два, а у Гепы их шесть, и светились бы они двумя рядами. Не Гепа.

Под глазами угадывалось тело на четырёх ногах, ниже и длиннее, чем у Гепы. Стояло оно не двигаясь, и морда у него была вытянутая, как у собаки, а такие звери умеют ждать. Больше я про него ничего не знал, потому что видел только край света, а он стоял за краем.

Волком я его назначил потому, что по силуэту он подходил, а разглядывать было некогда.

Кричать нельзя. Это я помнил крепко: на мой крик из леса отвечали, и каждый раз ближе, а лес здесь был у меня за спиной, за камнями. Да и этому, с глазами, крик вряд ли бы помешал.

Всё моё оружие составляли огонь на палке и обломок, а в придачу к ним мальчик семи лет.