— Дима, — сказал я ровно и негромко. — Повернись к нему лицом. Факел держи перед собой, двумя руками, на вытянутых. Смотри на него. Не беги, что бы он ни делал. Он к огню не подойдёт.

Последнее я сказал наугад: подойдёт он или нет, я не знал. Но Диме нужно было дать дело для рук, и я дал.

Дима повернулся. Факел в его руках не качнулся. Встав с колен и взяв обломок, я сделал два шага от камней на песок, между глазами и Ольгой, так, чтобы она оказалась за мной.

Зверь отступил на шаг, и глаза опустились ниже. Он лёг на песок за краем света и ждал, глядя оттуда на огонь и на нас.

Хорошо. Лежащий зверь мне нравился больше стоящего.

К огню он не подошёл, и выводов я из этого пока не делал: одна ночь и один зверь. Может, он не любит огня, а может, ждёт, когда тот догорит. Проверять, какая версия верная, у меня времени не было, зато было то, что я и так уже понял: пока горит, он лежит.

— Молодец. Так и стой, — я подобрал нож. — Будет вставать, скажи.

— Он лежит, — сказал Дима.

— Вот и пусть лежит, — я взялся за гальку. — Говори мне каждую минуту, что он делает, даже если ничего.

Я вернулся к плите и лёг на гальку спиной к зверю, руками под плиту, в холодную воду. Название этому положению есть, но в книжке с детьми его не напечатают. Выбор был простой: либо я копаю, либо она остаётся в воде, а ночь в такой воде не переживают.

— Лежит, — доложил Дима за спиной.

— Хорошо, — отозвался я.

Галька шла горстями, волна накатывала и уходила. Ольга молчала, и это мне не нравилось.

— Ольга, — позвал я. — Скажите что-нибудь.

— Что? — выдавила она.

— Что хотите, — я не поднимал головы. — Какой у Димы класс.

— Первый закончил, — она говорила с паузами на каждую волну. — Во второй идёт. Пойдёт.

— Пойдёт, — согласился я. — Ещё горсть, и пойдёт.

— Лежит, — повторил Дима.

Нога под пальцами оседала. Я выбрал под голенью до твёрдого: дальше галька лежала так плотно, что рука её уже не брала, и нож тоже. Под плитой образовалась ямка в длину голени, и в этой ямке голень лежала свободно, своей тяжестью, на ширину кисти ниже, чем была.

Теперь тянуть на себя, вдоль плиты по ямке, и успеть в откат, пока волна не вернула гальку на место.

— Ольга, — предупредил я, — сейчас я вас потяну. Будет больно, кричите, если надо, только не вопите на весь берег. Один раз можно.

— Хорошо, — зубы у неё стучали так, что слово вышло в три приёма.

Я встал над ней на колени, подхватил её под мышки, сцепив руки у неё на груди, и стал ждать волну.

Волна накрыла нас обоих до плеч и пошла назад. Холодно, зараза! Я потянул.

Нога пошла по ямке вдоль плиты, тяжело и с хрустом гальки, и Ольга коротко закричала в небо.

Лес за камнями не ответил. Я отметил это краем уха и отложил на потом.

Стопа вышла из-под плиты и легла на гальку. Вся нога была на свободе.

— Всё, — выдохнул я. — Всё, вышла.

Я подхватил её под мышки и под колени и вытащил из воды на сухую гальку, выше волны, к свету факела. Дима стоял с факелом, повернувшись к зверю, и к нам не обернулся. Молодец.

Ногу я осмотрел при свете.

Голень была в ссадинах, и на коже остались вмятины от гальки, как от ковра на щеке, если уснуть на полу: раны вышли поверхностные, плита её только прижимала.

Колено распухло, и под пальцами в нём ходила вода, которой здоровому колену не нужно. Я провёл по голени от колена до стопы с нажимом, с обеих сторон: кость шла ровной линией, а Ольга морщилась. Перелома не было.

Стопа стала теплее воды, в которой пролежала, и пальцы на ней шевельнулись, когда я попросил.

Повезло. Так я и сказал вслух:

— Повезло вам. Нога целая, колено разбито, но это пройдёт. Неделю будете хромать, через две забудете.

— Ходить? — она попробовала согнуть ногу и зашипела.

— Сегодня нет, — я придержал колено. — Сегодня вы мой груз.

Я до конца ослабил петлю на бедре, но снимать не стал: пока нога отогревается, пусть верёвка полежит там, где может пригодиться. Того, чего я боялся, не было: стопа оставалась тёплой и шевелила пальцами, а дышала Ольга ровно, с поправкой на то, что её колотит от холода.

Дима сказал, не оборачиваясь:

— Лежит.

— Молодец, — я поправил ему локоть. — Опусти факел чуть ниже, рука устанет. Вот так.

Ольга медленно села, и Дима уже сидел рядом с ней, пока я открывал рот, чтобы сказать ему что-то про факел. Факел он не выпустил: обхватил маму одной рукой, а палку с огнём держал другой, вытянув в сторону зверя.

Бутылку с остатком кипячёной я отдал ей. Вода в ней давно остыла, но была чистая. Она выпила половину, не отрываясь, и остановилась сама.

— Ещё, — сказал я. — Это всё ваше. Для вас сохранил.

Раненому организму сырая вода была бы лишней.

Выпила до конца.

Второй тент я развернул и накинул ей на плечи, обернув вокруг и подоткнув края под руки. Мокрая футболка на ветру отбирает тепло быстрее, чем тело его вырабатывает, а тент хотя бы закрывает от ветра. На большее у меня в хозяйстве ничего не было.

Зверь лежал за светом. Глаза светились на том же месте. Всё это время, я периодически смотрел на него. Но он не двигался. Это было странно.

Факел в руках у Димы горел ровным рыжим огнём. Горящего конца на нём оставалось меньше ладони. Обратной дороги было минут сорок.

Нести её сорок минут на руках я не мог, и врать себе об этом не стал. Этот парень задыхался под семилетним ребёнком. Со взрослой женщиной на руках он выдохся бы на первой сотне шагов, а дальше мы бы сидели на песке втроём, а волк подходил бы ближе, дожидаясь пока я окончательно выдохнусь.

Теперь я понял чего он не нападает — понимает что силы не равны. Но как только он поймет что перевес не на его стороне, то случится может всякое.

Идти она тоже не могла. Значит, тащить.

Тащить было на чём, и это я приметил ещё по дороге к ней. Выше воды, среди обломков, выброшенных морем вместе с ними, лежала каютная дверь из светлого пластика под дерево. Дверь была лёгкая, такую я утащу один, и с круглой дырой на месте сорванной ручки: в неё как раз пройдёт верёвка.

Я сходил за ней, не выпуская из виду глаза за светом, благо было не далеко шагов десять в сторону. Зверь проводил меня взглядом и снова уставился на факел.

Дверь весила немного и по мокрому песку волоком шла легко. Положив её у камней, я продел верёвку в дыру от ручки. Одной дыры мало, дверь перекосит, поэтому я обвёл верёвку вокруг двери поперёк и завязал, а из свободного конца сделал лямку через грудь, как на санях с дядей, только короче: дверь была ниже настила, и тянуть её надо было ближе к себе.

Петлю с бедра Ольги я снял: верёвка понадобилась вся, а то, ради чего я её накладывал, не случилось.

Второй тент расстелил на двери. Перенеся Ольгу на дверь, я уложил её на правый бок, здоровой ногой вниз: больную надо было держать сверху, чтобы она не упиралась в пластик. Под колено подложил свою бейсболку, хоть какую-то прокладку между коленом и пластиком, а края тента завернул на Ольгу с двух сторон, чтобы не дуло.

— Дима, — сказал я, — садись маме в ноги. Факел держи так же, назад, на него. Он пойдёт за нами, и пусть идёт, лишь бы видел огонь.

— А если факел кончится? — он покосился на огонь, потом на меня.

— Тогда пойдём без факела, — отрезал я. — Садись.

Он сел. Надев лямку и упёршись ногами в песок, я потянул.

Дверь пошла.

По мокрому песку у самой воды она шла, как санки по мартовскому насту: с шорохом, рывками, но шла, и каждый рывок отдавался в плечо. Я взял ближе к воде, туда, где волна только что откатилась и песок блестел: там скользило лучше всего.

— Считай шаги, — сказал я Диме. — Мои. До ста. На ста я остановлюсь, и ты скажешь, что он делает.

— Один, — сказал Дима. — Два.

Он считал вслух, ровно, и я шёл под его счёт. Дышать на счёт было легче.

— Сто, — объявил Дима.

Остановившись и сняв лямку, я сел на песок и отдышался. Ольга под тентом лежала с открытыми глазами и смотрела в небо.